Марина Баринова – Криасморский договор. Пляска на плахе (страница 11)

Артанна нахмурилась, подсчитывая сумму, в которую могла обойтись эта просьба. Отказать Рианосу она не могла. Как не могла запретить ему лечить в свободное время тех, кто не мог позволить себе услуг врачей.

– Совсем дело плохо, видать, – печально улыбнулась Сотница. – С травами помогу завтра, достану деньги. Ибо без твоих мазей мы точно подохнем. Как там Нареза?

Лекарь покосился на ширму, за которой спала спасенная девушка.

– Потеряла ребенка. Много синяков, кости сломаны, по голове ударили сильно и кое-где порезали, но жить будет. Однако большие опасения у меня вызывает ее душевное здоровье. Танзира, например, она к себе не подпустила. Едва увидела его, начала что-то кричать про голубые глаза. Еле успокоили.

Артанна тихо выругалась.

– Похоже, слишком впечатлилась. У Маттео – того, кто сделал с ней это, глаза были голубыми. Были. Больше он никого не потревожит.

– Ей нужен покой. Буду давать ей сильные успокаивающие отвары. Ну, и руками поработаю, – Рианос многозначительно кивнул. – Надеюсь, поможет.

– Спасибо. Как встанет на ноги, отправлю ее прочь из города: Гивой бесчестья не простит, а она теперь порченая девка, хотя и не виновата. Но сначала выясню, что за чертовщина творится в войске Танора.

Рианос кивнул, мягко, чтобы не тревожить отдых Нарезы, закрыл за наемницей дверь и прислонился спиной к отсыревшему дереву. Из коридора донесся тихий шепот:

– Я обязательно достану все твои травки, Ри. Если, конечно, переживу подъем по лестнице.

Гивой уже третий день не радовал гостеприимством, поливая путников, горожан и скот потоками холодной воды. В это утро в свинце небес появилась первая проплешина, вселявшая надежду на скорое потепление. Человеку в капюшоне на погоду было плевать, чего он не мог сказать о запахах. Характерные миазмы распространялись западным ветром по нескольким кварталам, аромат тухлой рыбы преследовал одинокого путника от самого порта. Миновав склады, человек в капюшоне принюхался и вздохнул с облегчением: здесь воняло куда меньше, зато к городскому букету прибавились ароматы пойла и рвоты – неизменных спутников дешевых таверн. По мере продвижения к центру города путник начал улавливать и другие запахи. Он был уже рядом. Обоняние никогда его не подводило. Учуяв аромат крепкой хайлигландской травяной настойки – недешевого удовольствия для аристократии и наемников при деньгах, человек поднял голову и внимательно рассмотрел вывеску таверны. «Порочный монах», – прочитал он и, надвинув капюшон на глаза, зашел внутрь.

Его нос тут же атаковали аппетитные запахи еды. Человек в капюшоне осмотрелся: добротная дубовая мебель – такую легко не сломаешь. Посетители ели из тонкой глиняной посуды – хозяин больше заботился о производимом впечатлении, чем о надежности. Впрочем, раз в этом месте наливали знаменитую хайлигландскую, владелец мог позволить себе даже несколько десятков битых тарелок в день.

Путник приметил маленький стол вдали от шумной компании, горланившей какую-то веселую песню. Наемники задорно пели нестройным хором и, наконец, закончили словами:

– Не может вагранийка не дать отпора злу и за благое дело схватила в зад стрелу! Хэй!

Не желая перекрикивать громогласный хохот, человек в капюшоне жестом подозвал служанку. Молоденькая девушка в удивительно чистом переднике проскользнула между столами и очутилась возле нового гостя.

– Добро пожаловать, милостивый господин! Чего подать?

– О чем они поют, красавица? – тихо спросил гость, растягивая слова с южным акцентом.

– Об Артанне из «Сотни». Говорят, она получила шальную стрелу прямо в это место, спасая десятника из банды врага, – девушка заливисто рассмеялась. – Глупость несусветная!

– Артанна из «Сотни», говоришь… Интересная история. Расскажи мне.

– Расскажу, господин, расскажу. Но сначала поведай, чем тебя накормить.

Путник приподнял голову, и служанка увидела лишь его улыбку, обнажившую ряд ровных белых зубов.

– Зови меня Джертом. И накорми самыми вкусными слухами, дорогая, – произнес он, кладя серебряную монету в карман ее передника.

2 глава

2.1 Миссолен

– Мне действительно жаль доводить до этого, леди Эвасье.

Фрейлина императрицы испуганно взглянула на шевельнувшуюся в углу тень. Сама она сидела на жестком стуле и тряслась – от холода или от страха, а скорее – от того и другого сразу. Из всего освещения в камере была лишь толстая чадящая свеча, что стояла на столе возле узницы. Пламя осветило кусок грубой каменной кладки – ее привели в подземелье. Леди Эвасье била крупная дрожь. Ноги мерзко обтекал сквозняк, лизал ступни и лодыжки холодный ветер. Из-под запертой двери тянуло затхлостью и отчаянием.

– Почему-то все при дворе уверены, что у меня нет сердца, однако, смею вас заверить, они не правы. Для начала я предоставлю вам шанс рассказать все, что вы знаете, без применения грубой силы. И прошу вас, Одетт, будьте благоразумны. Что бы обо мне ни говорили, я ненавижу причинять людям боль.

Она узнала голос. Эта вкрадчивая, подчеркнуто вежливая даже для аристократа, манера говорить была ей хорошо знакома. И от осознания, в чьем обществе ей случилось оказаться, у Одетт Эвасье стыла в жилах кровь.

– Лорд Демос, клянусь, я ничего не знаю! – пискнула женщина. – Вы ведь уже расспрашивали меня!

– И остался недоволен тем разговором. Мне думается, нам еще есть что обсудить.

– Гилленай мне свидетель, я все вам сказала!

– Увы, мы оба знаем, что это не совсем так, – Горелый лорд скорбно вздохнул. – Мастер Девини, вы не окажете любезность, подготовив инструменты для более предметного разговора?

От стены отделилась еще одна тень и медленно подошла к столу. Одетт заглянула в застывшее безо всякого выражения, словно высеченное из мрамора, лицо Девини и побелела. Этот палач на прошлой неделе отсек голову нескольким мелким аристократам после обвинения тех в измене и попытке поднять мятеж против графа Фаруи. На эшафот их тащили – раздробленные во время пыток конечности не позволяли передвигаться самостоятельно.

– Смилуйтесь, ради Хранителя, – прошептала Одетт, когда Девини замер возле нее.

Палач не удостоил женщину взглядом, словно та и вовсе не сидела перед ним. Он молча забрал свечу со стола и принялся разжигать факелы на стенах, задумчиво водя пальцами по стыкам между камнями. Покончив с факелами, палач подкинул дров в камин. Стало немного теплее, но эта перемена не внушала узнице надежды.

Она бросила взгляд на стол. Перед ней в кожаном чехле лежали небольшие ножи с тонкими, словно детский ноготок, лезвиями. В начищенном до блеска металле отражались всполохи пламени. Фрейлина невольно вздрогнула и покачнулась на стуле. Чья-то теплая рука легла ей на плечо и не дала потерять равновесие.

– Вам известно, что означает понятие «вагранийское милосердие», леди Эвасье? – Демос Деватон, слегка прихрамывая, подошел ближе и опустился на табуретку прямо напротив узницы так, чтобы их разделял лишь узкий стол. – Так называют, не побоюсь этого слова, искусство сдирания тончайших лоскутов кожи с живых людей. Ремнями шириной не более мизинца. Народ Ваг Рана отточил мастерство этой пытки еще тысячелетия назад, воюя с рундами. Вагранийцы преуспели в нем настолько, что слава об их жестоких допросах разнеслась на весь мир. Уже представленный вам мастер Девини в совершенстве овладел этой техникой и с удовольствием продемонстрирует мне свое умение. Блестящих талантов человек, смею вас заверить. Мне с ним очень повезло.

Одетт перевела взгляд с обожженного лица Горелого лорда на инструменты, зловеще сверкавшие наточенными лезвиями. Нет, это ей не приснилось. Она всегда отчаянно боялась боли. Одетт живо представила, как эти тонкие острые лезвия вонзаются в ее плоть, и медленно, чтобы она почувствовала каждое мгновение этой муки, снимают со спины белую кожу. Ремешок за ремешком, пядь за пядью. У нее перехватило дыхание, в ушах загрохотал стук собственного сердца.

Леди Эвасье открыла было рот, пытаясь взмолиться о пощаде, но в следующий момент лишилась чувств.

«Самую малость переборщил».

Демос смерил печальным взглядом обмякшее тело фрейлины. От падения Одетт Эвасье удерживала лишь стальная хватка эннийской телохранительницы Демоса Лахель. Сверкнув черными узкими глазами, она хищно вцепилась в плечи узницы.

– Приведите ее в сознание, – приказал казначей и обратился к палачу. – Мастер Девини, боюсь, сегодня придется обойтись без вагранийских методик. Дама не выдержит, сами видите. Нужно что-то привычное, но не менее убедительное. Надеюсь на вашу фантазию.

Палач подал плечами и, немного поразмыслив, сунул железный прут в огонь.

«Какой высокий полет мысли! Какое новаторство! Проклятье. Если он собирается развязывать ей язык раскаленным железом, то этот процесс превратится в пытку для меня самого».

Демос ненавидел огонь. От всей души, до дрожи в изуродованных пальцах. Больше всего на свете. Глупая и беспощадная стихия отняла у него жену, детей, друзей, да и часть его самого, в конце концов. А взамен подарила лишь уродство, немощь, постоянную боль и необходимость скрывать истинную причину той трагедии до конца своих дней. Неравноценный обмен, с какой стороны ни погляди. Демос отвернулся и достал трубку, попытался набить ее табаком, но просыпал половину на пол. Руки дрожали.