Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга радости (страница 3)

– Это что? – насторожилась Яга.

– Это, – вздохнул Котфей, – наш местный селебрити. Кажется, у него кризис.

Из леса, спотыкаясь о сугробы и периодически проваливаясь по самые уши, вышел Кот Баюн.

Выглядел он ужасно.

Если обычно Баюн был звездой леса – шерсть лоснится, усы в колечко, голос поставлен так, что любая кошка заслушается, – то сейчас это был облезлый, несчастный и явно невыспавшийся экземпляр. Шерсть торчала клоками, усы обвисли, а в глазах читалась такая глубокая тоска, что хоть сразу в котёл кидай – получится зелье от всех болезней сразу.

– Яга! – простонал Баюн, падая в сугроб перед крыльцом. – Спасай!

– Чего разлёгся? – забеспокоилась Яга. – Вставай, простудишься! Котфей, тащи рыбу!

– Я не от рыбы! – взвыл Баюн. – Я от безысходности! Голос пропал!

– Как пропал? – не поняла Яга. – Ты же сейчас орал на весь лес. Я думала, там лось с похмелья.

– Это не орал, это я пел! – Баюн закрыл морду лапами. – Вернее, пытался петь. Раньше я спою – лес замирает, птицы замолкают, даже медведи плачут от умиления. А сейчас… сейчас зайцы уши затыкают и убегают! Белки шишками кидаются!

– Ну, белки всегда шишками кидаются, – резонно заметил Котфей, вынося в зубах вяленую рыбину. – У них характер тяжёлый.

– Но не в меня! – Баюн вскочил и заметался по двору. – Я звезда! Я легенда! У меня концерты по всему лесу, аншлаги, поклонницы, мерч с моей мордой на бересте! А теперь… теперь я никому не нужен! Мой голос звучит как… как…

– Как дрель, – подсказал Котфей, с хрустом откусывая рыбе голову.

– Да! – согласился Баюн и тут же обиделся. – Подожди, ты почему мою трагедию рыбой заедаешь?!

– А что, надо твоей трагедией закусывать? – удивился Кот. – Не, рыба лучше.

Яга вздохнула, подняла Баюна из сугроба и затащила в избу.

В избе было тепло и пахло травами. Баюн немного отмяк, отряхнулся и уставился на Ягу глазами, полными надежды.

– Ты же ведьма, – сказал он. – Ты всё можешь. Свари мне зелье, чтобы голос вернуть. Чтоб как раньше – мощно, красиво, за душу брало.

– Ага, – кивнула Яга, доставая лабораторный дневник. – И чтобы заодно белки не кидались?

– И чтобы белки не кидались, – с готовностью подтвердил Баюн. – И вообще, чтобы все меня любили.

– Так, – Яга уселась за стол и приготовила перо. – Давай по порядку. Когда голос пропал?

– Неделю назад.

– А что случилось неделю назад?

Баюн замялся. Переступил с лапы на лапу. Потом признался:

– Концерт был. Юбилейный. Тысячный концерт в этом лесу. Я решил спеть что-то особенное, новое. Сочинил балладу про любовь и безнадёгу. Думал, все будут рыдать. А они…

– А они?

– А они сказали, что это не вставляет, – выпалил Баюн. – Что я, мол, уже не тот. Что раньше лучше было. Что старьё пою. И ушли на полпесни.

Яга присвистнула.

– Жестоко.

– А то! – Баюн снова собрался заметаться по избе, но Яга придержала его за шкирку. – Я же старался! Я душу вложил! Я эту балладу три дня сочинял, рифмы подбирал, образы вылизывал!

– Три дня – это для баллады, конечно, серьезный срок, – вставил Котфей, который уже доел рыбу и теперь умывался на печи. – Моцарт, говорят, свои сонаты быстрее писал.

– Ты вообще молчи, философ доморощенный! – огрызнулся Баюн. – Тебя никто не просил!

– Меня никогда не просят, – философски заметил Кот. – Я сам прихожу. С советами.

Яга почесала переносицу. Случай был сложный. Несмеяна – та хотя бы знала, где у неё радость спрятана, хоть и с виной пополам. А этот… этот вообще не понимал, что случилось.

– Скажи, – спросила она. – А когда ты в последний раз пел не для публики?

Баюн замер.

– В смысле?

– В прямом. Когда ты пел просто так. Для себя. Или для кого-то одного. Без сцены, без зрителей, без мысли о том, как это оценят.

Баюн открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что вопрос поставил его в тупик.

– Ну… – протянул он. – Не помню. Наверное, давно. Зачем петь для себя, если можно петь для всех?

– Затем, – вздохнула Яга, – что для всех – это работа. А для себя – это… это как рыбу ловить.

– Что? – не понял Баюн.

– Рыбу ловить, – повторила Яга. – Можно ловить, чтобы продать. А можно – чтобы съесть самому. Во втором случае процесс приятнее, потому что ты не думаешь, сколько за неё дадут.

Котфей с печи одобрительно мурлыкнул – то ли от аналогии с рыбой, то ли просто так.

Баюн задумался. Потом спросил:

– И что мне делать? В лес идти, кому-то спеть?

– Нет, – сказала Яга. – В лес идти, но не петь. Слушать.

– Чего?

– Тишину. Снег. Ветер. Как деревья скрипят. Как снег под лапами хрустит. Посиди, послушай. А потом, если захочешь – попробуй повторить. Не голосом, а… ну, не знаю. Нутром.

Баюн смотрел на неё как на сумасшедшую.

– Ты хочешь, чтобы я, великий артист, сидел в лесу и слушал, как снег хрустит? Это что за шаманство?

– Это называется «вдохновение», – ответила Яга. – Но ты можешь называть это шаманством. Мне не жалко.

– А зелье?

– Зелье будет, – пообещала Яга. – Но сначала – лес. Иди, не замерзай только. Вон, Котфей даст тебе свои валенки.

– У меня нет валенок, – удивился Кот.

– А ты дай. Поделись. Ты же философ.

– Я – кот. А коты валенки не носят. И вообще, я без валенок, но с принципами.

Баюн махнул лапой и вышел. Валенок ему никто не дал, но он и не просил.

Он вернулся через три часа.

Яга уже начала беспокоиться, даже высунулась в окно пару раз – не замёрз ли артист, не съел ли его кто. Но Баюн пришёл сам. Весь в снегу, с сосульками на усах, но с каким-то странным светом в глазах.

– Ну? – спросила Яга.

Баюн молча сел у печи, отряхнулся и сказал:

– Я слышал.

– Что?

– Снег. Он… он по-разному хрустит. Если идти медленно – одно. Если быстро – другое. Если ветер – третье. И ветер тоже поёт. По-своему. Без слов, но… я прям слышал мелодию.