Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 14)

– Теперь знаю, – кивнула Марфа Петровна. – Теперь много чего знаю, поздно. Раньше я думала, что умение не чувствовать – это сила. Ты можешь работать, когда вокруг хаос. Можешь принимать решения, не оглядываясь на «нравится – не нравится». Можешь жить, не размениваясь на эти ваши… рефлексии.

Она поморщилась, будто слово «рефлексия» было кислым.

– А теперь я смотрю на Гвидона. На Фила. На Злату. Даже на тебя, Агата. У вас внутри всё кипит, бурлит, переливается через край. Вы ссоритесь, миритесь, плачете, смеётесь – и при этом продолжаете жить, работать, растить детей, спасать леса. А у меня внутри – тишина. Не та тишина, которую выбираешь. Та, в которой оказываешься, когда все звуки кончились, а новых не появилось.

Она замолчала. Чайник закипел, Агата заварила чай – мятный, для пищеварения. Поставила перед свекровью.

– Я думала, это норма, – сказала Марфа Петровна. – Я думала, все взрослые люди так живут: делают то, что надо, не обращая внимания на глупые порывы души. А потом пришла к вам на обед, посмотрела, как Зоя спорит с Фидом о том, кто сегодня моет посуду, и поняла: они не играют. Они взаправду злятся, взаправду мирятся, взаправду любят друг друга. А я… я смотрела на них и не могла вспомнить, когда в последний раз злилась по-настоящему. Не раздражалась – злилась. Чтобы внутри горело, а в груди тесно. Чтобы хотелось стукнуть кулаком по столу и сказать: «Да как ты смеешь!»

Она взяла чашку. Отпила. Поморщилась – то ли от горечи, то ли от воспоминаний.

– Я не помню, – сказала она. – Я вообще мало что помню из того, что касается чувств. Помню, как защищала диплом – волновалась, это было. Помню, как родился Гвидон – там была усталость, много усталости. Помню, как муж умер – там была пустота. Не горе, не боль, не отчаяние. Пустота. Я тогда подумала: «Надо организовать похороны». И организовала. Хорошо организовала, без нареканий. А потом вернулась домой, села на стул и просидела до утра. Не плакала, не думала, не вспоминала. Просто сидела. И в голове было: «Понедельник – в морг, вторник – ритуальные услуги, среда – поминки». Я всё спланировала. А чувствовать – не почувствовала ничего.

Агата молчала. Котофей, обычно встревавший в разговоры, сидел на печи неподвижно, только уши поворачивались, ловя каждое слово.

– Вы не сломаны, – сказала Агата. – Вы просто… выключили звук очень давно. Когда было слишком больно. И забыли, как включить обратно.

– Я не выключала, – сказала Марфа Петровна. – Я никогда не умела включать. С детства. Мама говорила: «Марфа, не реви, ты же девочка, а не корова». Папа говорил: «Марфа, не злись, ты же не базарная баба». В школе говорили: «Марфа, не высовывайся, ты же отличница, тебе нельзя ошибаться». В институте: «Марфа, не влюбляйся, ты же учёный, тебе нужна голова, а не сердце». Я слушалась. Я всегда слушалась. Я стала тем, кем меня хотели видеть. А кем я хотела быть – не знаю. Я никогда не спрашивала.

Она посмотрела на свои руки.

– И вот я здесь. Семьдесят шесть лет. Муж умер. Сын вырос и живёт своей жизнью. Внуки – взрослые люди, у каждого свои проблемы. Работа закончилась. Лабораторию закрыли, микроскоп стоит на шкафу, пылится. И я смотрю на этот микроскоп и думаю: «Зачем ты мне? Ты же не работаешь. Ты просто память». А память – это не чувство. Память – это архив. Я весь жизнь архивировала себя. А теперь открываю папки и вижу: там пусто. Даты, события, факты. А меня – нет.

Она замолчала. Долго. Агата не торопила.

– Зачем я тебе это рассказываю? – спросила Марфа Петровна. – Ты не психолог, ты даже не врач. Ты – Яга. Ты травами лечишь, картами гадаешь, с духами разговариваешь. Какое отношение это имеет к моей проблеме?

– А какое отношение ваша проблема имеет к диагнозу? – спросила Агата.

Марфа Петровна посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Никакого, – сказала она. – Поэтому я и пришла. К врачу я бы не пошла. Врач сказал бы: «Депрессия, выпишите антидепрессанты». А я не хочу таблетки. Я хочу понять: я была такой всегда? Или я стала такой? И можно ли это исправить в моём возрасте, или уже поздно?

– Поздно только умирать, – сказала Агата. – А вы пока живая. Сидите тут, пьёте мятный чай, жалуетесь на отсутствие чувств. Живые жалуются. Мёртвые молчат.

Марфа Петровна хмыкнула. Не улыбнулась – хмыкнула, как старый профессор на удачную формулировку аспиранта.

– Логично, – сказала она. – Допустим, я живая. И что мне с этим делать?

– Для начала – перестать требовать от себя чувств.

– То есть?

– Вы хотите включить звук резко, на полную громкость. Как радио. А ваше радио семьдесят шесть лет молчало. Если вы сейчас рванёте ручку – динамики сгорят. Надо не включать, а – ловить сигнал. Слабый, на грани шума. Иногда он пробивается, вы его слышите краем уха и сразу глушите, потому что привыкли, что чувства мешают работать.

– Когда? – спросила Марфа Петровна. – Когда я его глушу?

– Сейчас, – сказала Агата. – Вы сидите, смотрите на свои руки и думаете: «Они старые, некрасивые, в пигментных пятнах». А где-то на заднем плане есть другая мысль: «Эти руки тридцать лет спасали жизни. Ставили диагнозы, перебирали пробирки, вытирали слёзы медсестёр, когда умирали пациенты». Эта мысль – чувство. Гордость. Только вы её не замечаете, потому что привыкли считать гордость – грехом, а самооценку – нескромностью.

Марфа Петровна молчала. Смотрела на руки.

– Я не знаю, – сказала она. – Может быть. Я не умею это различать.

– Научитесь, – сказала Агата. – У вас вся жизнь впереди.

– Семьдесят шесть лет – это не «вся жизнь».

– Это столько, сколько есть. Другой не будет.

Марфа Петровна помолчала. Потом спросила:

– И как мне учиться?

Агата встала, подошла к полке, порылась в коробках со швейными принадлежностями. Достала вязальный крючок – старый, костяной, с выщербленной ручкой – и клубок серой шерсти.

– Вот, – сказала она. – Научитесь вязать.

– Я умею вязать, – сказала Марфа Петровна. – Носки, варежки, свитера. Я Гвидону в детстве всё сама вязала. Экономия.

– Вы вязали, чтобы экономить, – сказала Агата. – А теперь вяжите, чтобы чувствовать. Не носки – просто полотно. Считайте петли. Ошибайтесь. Распускайте. Злитесь, что нитки путаются. Радуйтесь, когда узор получается. Не выбрасывайте ошибки – рассматривайте их. Это и есть ваши чувства. В каждой петле.

Марфа Петровна взяла крючок. Покрутила в пальцах.

– Глупость какая, – сказала она. – Вязание – это механическая работа. Руки помнят, голова отдыхает. Никаких чувств.

– Вот и проверьте, – сказала Агата.

Через неделю Марфа Петровна вернулась.

С порога, не раздеваясь, выложила на стол кривой, узловатый, абсолютно нелепый шарф. Серый, в петлях разной величины, с дырой посередине и странным наростом на конце.

– Это ужасно, – сказала она. – Я никогда не вязала такой ерунды. Я три раза распускала и начинала заново. Всё равно криво. Смотреть противно.

– А чувствовать? – спросила Агата.

Марфа Петровна замолчала. Сняла пальто. Села. Долго смотрела на шарф.

– Я злилась, – сказала она. – Когда петли сбегали, я злилась. Раньше я просто переделывала. А тут – не могла. Руки тряслись, нитки путались, я сидела и шипела как старая кошка. Потом плюнула, связала эту дыру и решила: будь что будет. И когда закончила – заплакала.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы – невыплаканные, непривычные, явно мешающие.

– Я не плакала пятьдесят лет, – сказала она. – Со школьного выпускного, кажется. Тогда мама сказала: «Не реви, ты же не корова». И я перестала. А тут сижу, смотрю на этот уродский шарф, и слёзы текут сами. Я даже не поняла сразу, что это – слёзы. Думала, в глазах песок.

– Это не песок, – сказала Агата. – Это вы.

Марфа Петровна кивнула. Осторожно, будто боялась расплескать.

– Я испугалась, – сказала она. – В первый момент. Думала: «Сейчас разревусь и не остановлюсь». А потом поняла: останавливаться и не надо. Просто плакать. Хотя бы пять минут. Хотя бы над шарфом.

Она помолчала.

– Знаешь, Агата, я ведь всю жизнь думала, что сила – в контроле. Держать себя в руках, не расслабляться, не позволять чувствам управлять поступками. А сейчас думаю: может быть, сила – в том, чтобы иногда отпускать контроль? Чтобы потом снова брать, но уже другими руками?

– Может быть, – сказала Агата. – Я только в пятьдесят два это поняла. Вы – в семьдесят шесть. Мы обе не торопимся.

Марфа Петровна усмехнулась. Уголками губ, но усмехнулась.

– Значит, у меня ещё есть время?

– Есть.

– На что?

– На всё, что захотите.

Марфа Петровна посмотрела на шарф. Потом на свои руки. Потом – в окно, где падал первый, ещё робкий снег.

– Я хочу довязать, – сказала она. – Не этот – я его, пожалуй, Зое отдам, она молодёжь, им всё равно, что носить. А другой. Из синей шерсти. Гвидону. У него старая шапка прохудилась, а он всё ходит, не меняет.

– Довяжете, – сказала Агата.

– Я не умею по схемам. Я всегда на глаз вязала, по памяти.

– По памяти – даже лучше. Схемы чужие. Память – своя.

Марфа Петровна кивнула. Спрятала шарф в авоську, рядом с мандаринами. Встала.

– Я пойду, – сказала она. – Нитки надо купить. Синие. И крючок потолще – этот костяной, он старый, петли царапает.