Марина Баранцева – Избушка на краю себя. 24. Исход. (страница 2)

Котофей сидел на перилах, вцепившись когтями в дерево так, будто боялся упасть в эту дымку и раствориться сам.

– Кто? – спросила Агата.

– Те, кто вчера ушёл. Они ещё здесь. Прощаются.

– С кем?

– Со всем. – Кот обвёл лапой горизонт. – С лесом, с небом, с запахами. С жизнью, которую прожили.

Агата всмотрелась в ближайшую тень. Она была похожа на старуху – сгорбленную, с клюкой, но клюка эта была не настоящей, а сотканной из той же дымки, что и всё вокруг. Старуха стояла под старой сосной и гладила её кору – долго, бережно, будто прощалась с самым родным существом.

– Бабушка-Пряха, – выдохнула Агата.

– Нет, – покачал головой Котофей. – Та была другой. Это просто… одна из ушедших. Их много. Очень много. Целое море.

Агата спустилась с крыльца и сделала шаг в дымку.

Воздух стал плотным, почти осязаемым. Он обтекал тело, как тёплая вода, и в нём слышались звуки – не ушами, а кожей. Шёпоты, вздохи, обрывки мелодий, чьи-то негромкие голоса, перебирающие прожитое, как чётки.

– Здравствуй, – сказала она вслух.

Тени замерли. Повернулись к ней. У них не было лиц, но Агата чувствовала – на неё смотрят. Тысячи невидящих, но видящих всё глаз.

– Ты их слышишь? – шёпотом спросил Котофей, который всё-таки спрыгнул с перил и прижался к её ноге.

– Да.

– И что они говорят?

– Ничего. Они просто… есть.

Самая плотная тень – та, что напоминала старуху, – отделилась от сосны и шагнула к Агате. Подошла близко, почти вплотную. И вдруг заговорила.

Голос был тихим, скрипучим, как половица в старом доме, но в нём слышалась такая глубина, что у Агаты перехватило дыхание.

– Ты видишь нас, – сказала тень. – Это хорошо. Значит, пора.

– Пора – что?

– Провожать. Мы уходим не сразу. Сначала мы прощаемся. Ходим по местам, где жили, дышим воздухом, который вдыхали, смотрим на тех, кого любили. А потом… – она запнулась. – Потом приходит время идти дальше. Но без провожатых нельзя. Можно заблудиться. Застрять между.

– И вы ищете провожатых?

– Мы ищем тех, кто видит. Ты видишь. Значит, ты – проводник.

Агата вспомнила ключ Пряхи. Он лежал на полке, тёплый, пульсирующий, и теперь его пульсация совпадала с биением её сердца.

– Я не умею, – честно сказала она.

– Научишься, – ответила тень. – Все проводники сначала не умели. А потом учились. Потому что кто-то должен.

Она протянула руку – прозрачную, почти невесомую – и коснулась ладони Агаты.

Холод. Но не ледяной – тот особенный холод, который бывает в горах на рассвете, когда солнце вот-вот взойдёт, но ещё не взошло, и воздух звенит от предчувствия.

– Запомни меня, – сказала тень. – Я – Анисья. Жила в этих лесах восемьдесят лет. Родила четверых, похоронила троих, любила одного. Всю жизнь. Теперь иду.

– Куда?

– Не знаю. Туда, где меня ждут. Или не ждут – всё равно. Главное – идти.

Она отпустила руку Агаты и поплыла дальше, к другим теням, к другим соснам, к другим прощаниям.

Агата стояла в дымке, и слёзы текли по её щекам. Она не знала, почему плачет – от холода, от красоты, от величия этого момента.

Котофей ткнулся носом в её ногу.

– Их много, – сказал он. – Очень много. И с каждым днём будет больше.

– Почему?

– Потому что мир меняется. Потому что пришло время. Потому что мы стоим на пороге чего-то, чего никогда не видели.

– И что нам делать?

– То же, что всегда. – Кот посмотрел на неё жёлтыми глазищами. – Светить. Ждать. Провожать. И записывать. Чтобы другие знали.

Они вернулись в избу. Агата села за стол, открыла гримуар. Перо дрожало в руке.

– С чего начать? – спросила она.

– С начала, – сказал Котофей. – С того, что видела. С той, что назвалась Анисьей. С дымки, в которой плавают тени. И с вопроса, который ты теперь носишь в себе.

– Какого вопроса?

– Откуда мы знаем, что пора? И как не заблудиться между?

Агата кивнула и начала писать.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня я впервые вошла в дымку. Там плавали тени – те, кто ушёл этой ночью. Они ещё здесь, прощаются с лесом, с небом, с жизнью.

Ко мне подошла одна – назвалась Анисьей. Сказала, что я теперь проводник. Потому что вижу. Потому что пора.

Я не знаю, как это делается. Но знаю, что отказываться нельзя. Потому что кто-то должен.

Самое странное: они не плачут, не жалуются, не просят о помощи. Они просто… есть. И ждут. Чего? Может быть, того самого момента, когда дымка рассеется и откроется проход.

Ключ Пряхи на полке пульсирует сильнее. Он греет мне спину, даже когда я сижу к нему спиной. Он зовёт.

Я боюсь. Но это не тот страх, от которого хочется бежать. Это тот страх, от которого хочется идти вперёд. Потому что за ним – что-то очень важное.

P.S. Котофей сказал, что дымка пахнет сметаной. Я сказала, что у него навязчивая идея. Он сказал, что у котов не бывает навязчивых идей, бывают только правильные приоритеты. Поспорили. Я проиграла. Пришлось дать ему сметаны».

ГЛАВА 2. ТЕ, КТО НЕ УСПЕЛ

Они пришли на закате.

Не тени – живые люди. Двое: женщина лет сорока и старик, которого она вела под руку. Женщина была напряжена, как струна, старик – наоборот, слишком расслаблен, будто ему было всё равно, куда и зачем его ведут.

– Вы Агата? – спросила женщина, переступая порог. – Мне сказали, вы помогаете.

– Кто сказал?

– Не важно. – Женщина махнула рукой. – Важно, что мы не знаем, что делать.

Она усадила старика на лавку. Тот сел, уставился в одну точку и замер. В его глазах не было ни боли, ни страха, ни радости – только бесконечная, мутная пустота.

– Это отец, – сказала женщина. – Егор. Восемьдесят три года. У него деменция. Последняя стадия. Он уже не говорит, не ест почти, не узнаёт никого. Врачи сказали – дни сочтены. Но он… – голос её дрогнул. – Он не уходит. Третий месяц мучается. И мы мучаемся. Я не знаю, что делать. Молиться, чтобы умер? Стыдно. Держать его любой ценой? Жестоко.

Агата подошла к старику, села рядом. Всмотрелась в его глаза.

Они были пустыми. Но в этой пустоте, на самом дне, что-то мерцало. Едва заметно, как дальняя звезда в самую тёмную ночь.

– Он не здесь, – тихо сказала Агата.

– Где же он?