Марина Баранцева – Избушка на краю себя. 24. Исход. (страница 4)

Тишина повисла такая, что было слышно, как падают иголки с сосны.

– Этого не может быть, – сказал Сергей. – Мы просто… мы просто ехали. У нас была вся жизнь впереди. Мы хотели пожениться. Детей завести. Дом построить.

– Я чувствую, – прошептала Лена. – Я ничего не чувствую. Ни боли, ни холода. Только… пустоту. И его вижу. И тебя вижу. А себя – нет.

Она посмотрела вниз и закричала.

Тихо, без звука – но дымка вздрогнула.

Сквозь её прозрачные ноги росла трава.

– Не надо кричать, – сказала Агата. – Это не поможет. Лучше вспомните последнее, что было.

Сергей закрыл глаза. Лена прижалась к нему – сквозь неё было видно ствол сосны.

– Дождь, – сказал Сергей. – Сильный дождь. Лена спала на заднем сиденье. Я вёл машину. Потом – свет. Фары встречной. Я вывернул руль, чтобы не врезаться в неё, и мы… мы…

– В дерево? – подсказала Агата.

– Не помню. Помню только свет. И тишину. А потом мы здесь.

– И сколько вы здесь?

– Не знаем. Времени нет. Может, минута. Может, вечность.

Агата смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от жалости. Такие молодые, такие живые ещё – и уже не живые. И не знают, куда идти.

– Что нам делать? – спросила Лена. – Куда идти? Я не хочу уходить. Я не готова.

– Никто не готов, – сказала Агата. – Но вы уже ушли. Теперь надо идти дальше.

– Куда?

– Туда, где свет. Не тот, от которого вы ослепли в машине, – другой. Тихий, тёплый, зовущий.

– Я не вижу никакого света, – сказал Сергей.

– Закрой глаза.

Он закрыл.

– А теперь слушай. Не ушами – всем, что осталось. Там, далеко, есть мелодия. Очень тихая. Она ждёт.

Сергей молчал долго. Потом его лицо изменилось.

– Слышу, – прошептал он. – Как будто… как будто мама поёт колыбельную.

– Это оно. Иди на этот звук.

– А Лена? Я без неё не пойду.

– Она тоже услышит. Если захочет.

Лена закрыла глаза. Но через минуту открыла – в ужасе.

– Я не слышу, – сказала она. – Там только шум. Много шума. Крики, плач, кто-то зовёт на помощь. Я боюсь.

Агата вздрогнула.

– Ты боишься не просто так, – сказала она. – Ты уходила не в покое. Ты уходила в страхе. Последнее, что ты помнишь, – страх. И он остался с тобой.

– Что же мне делать?

Агата вспомнила вчерашнего старика. Прощение. Но здесь другое. Здесь не прощать – здесь отпускать страх.

– Вспомни что-то хорошее, – сказала она. – Самое хорошее, что было в твоей жизни.

Лена зажмурилась.

– Он, – сказала она. – Серёжа. Наша первая встреча. Он подарил мне ромашку, глупую, полевую, а я её до сих пор храню. Засушенную.

– Вспоминай дальше. Подробно. Как пахло, как светило солнце, как он улыбался.

Лена вспоминала. И по мере того как она вспоминала, её тень становилась плотнее, теплее, а дымка вокруг неё светлела.

– Я слышу, – вдруг сказала она. – Ту же мелодию. Мамину. Но это не мама. Это… это любовь.

– Иди, – сказала Агата. – Вдвоём. Вы теперь одно.

Сергей взял Лену за руку. Сквозь их пальцы проходил свет.

– Спасибо, – сказали они одновременно.

И растворились.

Не исчезли – именно растворились, как тает утренний туман под лучами солнца. Только тёплое, золотистое свечение ещё висело в воздухе несколько мгновений, а потом впиталось в дымку.

Агата стояла под сосной и плакала.

Котофей подошёл, ткнулся носом в её ногу.

– Тяжело? – спросил он.

– Тяжело, – призналась Агата. – Они такие молодые. У них была вся жизнь.

– У них была вся жизнь, – согласился кот. – Они её прожили. Кто сказал, что жизнь измеряется годами? Она измеряется любовью. Посмотри – они ушли вместе, держась за руки. Не все, кто живёт до ста, так уходят.

Агата вытерла слёзы.

– Ты прав. Но как же те, кто уходит в страхе? Кто слышит только шум?

– Для того ты здесь, – сказал Котофей. – Чтобы напоминать им о ромашках.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня я встретила двоих, кто не знал, что умер. Молодые, влюблённые, они разбились на машине и застряли между мирами, потому что не поняли, что случилось.

Она уходила в страхе и слышала только шум – крики, плач, чьи-то зовы о помощи. Он уходил в заботе о ней и слышал тихую мелодию.

Я научила её вспоминать. Вспоминать самое светлое, что было в жизни. И страх отступил, потому что любовь оказалась сильнее.

Они ушли вместе. Держась за руки.

Я думаю о том, сколько таких „не знающих" бродит сейчас в дымке. Тех, кто умер внезапно, во сне, под наркозом, в беспамятстве. Они не понимают, что случилось, и мечутся, не находя выхода. Их души становятся теми самыми „застрявшими", о которых говорят старые легенды.

Теперь я знаю: им нужно не прощение – им нужно напоминание. Напоминание о любви, которая была в их жизни. Даже самой маленькой. Даже давней. Любовь – это компас, который всегда показывает домой.

P.S. Котофей после ухода пары долго смотрел на небо. А потом сказал: „А знаешь, я бы хотел уйти во сне. Чтобы не заметить. Проснуться – а уже там". Я спросила: „И что бы ты взял с собой?" Он подумал и сказал: „Воспоминание о сметане. Самой вкусной". Я сказала, что это слишком приземлённо. Он сказал: „Для кота – самое небесное". И я вдруг поняла: он прав. Каждый берёт с собой то, что любил. Значит, мне нужно любить всё. Всё сразу».

ГЛАВА 4. ТЕ, КТО ЖДАЛ

Прошло три дня.

Дымка не рассеивалась – она сгущалась. Теперь она висела не только в лесу, но и подступала к самому крыльцу, лизала брёвна избы, заглядывала в окна. По ночам в ней мерцали огоньки – тени приходили и уходили, кто-то задерживался надолго, кто-то исчезал сразу, едва появившись.

Агата почти не спала. Она сидела на крыльце с кружкой остывшего чая и смотрела. Просто смотрела. И слушала.

Котофей сидел рядом и тоже смотрел. Иногда он что-то бормотал – то ли разговаривал с тенями, то ли сам с собой.