Марина Баранцева – Агата. Архитектор реальности (страница 1)
Марина Баранцева
Агата. Архитектор реальности
АГАТА. АРХИТЕКТОР РЕАЛЬНОСТЕЙ
КНИГА ПЕРВАЯ. ФУНДАМЕНТ
Пролог. Избушка на краю себя
Тишина в избушке была не пустой – она дышала.
Это невозможно объяснить тому, кто не жил в лесу. Там, за окнами, где сосны упираются в небо, а мох стелется по земле так плотно, что кажется – сама земля решила одеться в зелёный бархат, – тишина всегда разная. Она бывает звонкой, как первый лёд на лужах. Бывает тягучей, как смола, текущая по коре. Бывает тревожной, когда даже птицы замолкают, чувствуя приближение грозы.
Но в избушке тишина была особенной.
Она дышала.
Тысяча невидимых вдохов и выдохов, и между ними – то самое пространство, где рождаются сны. Где границы между мирами истончаются до прозрачности. Где можно услышать, как растёт трава за тридевять земель и как плачет женщина, которая только что потеряла мужа в реальности, о существовании которой она сама не подозревает.
Центральная Агата сидела в кресле, которое помнило всё.
Это было старое, рассохшееся, но удивительно удобное кресло с высокими подлокотниками, стёртыми до блеска тысячами прикосновений. Когда-то, в самом начале, его сколотил Гвидон из той самой ветки, из первой, изначальной. Он тогда сказал: «Ты должна где-то сидеть, пока будешь за всем этим следить». И сколотил. И кресло приняло форму её тела так точно, будто росло вместе с ней все эти годы.
Пружины в нём давно сдались под тяжестью веков. Дерево потемнело и покрылось сетью мелких трещин – морщин, как у очень старого, очень мудрого лица. Но в этом и было его главное достоинство – оно приняло форму её усталости и стало не просто мебелью, а продолжением её самой.
Напротив неё, во всю стену, от пола до потолка, стояли сферы.
Их было столько, сколько дней в вечности.
Хрустальные, стеклянные, матовые и прозрачные, тёплые и холодные, большие – размером с человеческую голову, и маленькие – с горошину, которые можно разглядеть, только если подойти вплотную и прищуриться. Каждая горела своим светом. Не просто отражала – горела. Потому что внутри каждой билась жизнь.
Агата знала их все.
Не по именам – имён у большинства не было. Она знала их по свечению, по пульсу, по той особенной вибрации, которую чувствовала кожей, даже не глядя в их сторону.
Вон та, чуть мутная, с зеленоватым отсветом – Агата из ветки, где мать не болела семь лет, а ушла во сне. Просто легла однажды вечером и не проснулась. И та Агата до сих пор носит в себе лёгкую вину – за то, что не успела попрощаться. Хотя какая вина? Мать просто уснула. Но вина не спрашивает, есть ли у неё основания. Она просто есть.
А вон та, с тёплым, медовым свечением – Агата из ветки, где Злата заговорила в три года. Где не было долгих лет молчания, зимовок, школ, из которых приходится забирать посреди урока. Там другая Злата. Другая жизнь. Но Агата там – всё равно Агата.
А та, что пульсирует неровно, с перебоями, как сердце, которое вот-вот остановится, – Агата-Воин. Та, что стоит сейчас на краю Колодца Забвения и смотрит вниз, в темноту, где три дня назад исчез Гвидон.
Центральная чувствовала каждую. Каждую боль, каждую радость, каждую усталость. Как любят своих детей – не за то, какие они, а за то, что они есть.
Котофей дремал у неё на коленях.
Это был большой, пушистый, неопределённого цвета кот – в нём смешалось всё сразу: седина веков, рыжина закатов, чернота ночей и белизна первого снега. Шерсть его переливалась в мерцании сфер – серебро, смешанное с пеплом, золото, тронутое патиной времени.
Он мурлыкал.
Мурлыканье было ровным, глубоким, утробным – на той частоте, где стираются границы между сном и явью, между одной жизнью и другой. Это мурлыканье держало всю эту стену в равновесии больше, чем любые заклинания, больше, чем все карты Архитекторов, больше, чем сама воля Центральной.
Коты вообще не умеют колдовать. Это известный факт. Они просто присутствуют. И этого оказывается достаточно, чтобы миры не развалились на части.
– Красиво, – сказала Агата вслух.
Голос её был тихим, но в этой комнате даже шёпот звучал как признание. Слова здесь имели вес – не физический, а тот, другой, который не измерить никакими весами.
– Я иногда забываю, как это красиво.
– Ты это каждый день говоришь, – пробормотал Котофей, не открывая глаз.
Один его глаз всё-таки приоткрылся – жёлтый, с вертикальным зрачком, в котором отражались сразу все сферы разом. Миллион вселенных в зрачке одного кота. И ни одна не терялась.
– Сто лет уже. Пора бы запомнить.
– Каждый день по-разному красиво.
– А сегодня как?
– Сегодня… тревожно.
Кот вздохнул. Тяжело, по-человечески. Так вздыхают те, кто знает, что хороший сон сейчас прервётся и придётся работать.
– Тревожно – это по делу или просто так? Осеннее обострение? Луна не в той фазе? Или опять эта, как её… экзистенциальная тоска, от которой Леший лечится?
– По делу, Котофей. По очень серьёзному делу.
Она не успела объяснить.
Потому что в этот момент дальняя сфера – та, что стояла на самой верхней полке, укрытая пылью, которую не смахивали, кажется, со времён сотворения мира, – вдруг хрустнула.
Звук был тихий. Сухой.
Так ломается ветка глубоко в лесу, когда на неё наступает зверь, которого никто никогда не увидит. Так лопается лёд на реке, когда весна приходит слишком рано. Так трескается сердце, когда ему говорят правду, которую оно всегда знало, но отказывалось принять.
В этой комнате звук услышали все.
Все сферы разом. Все тысячи жизней. Все Агаты, спящие и бодрствующие, счастливые и отчаявшиеся, те, что варили зелья, и те, что стояли на краю.
На одно мгновение свет померк во всех сразу.
А потом зажёгся снова – но уже иначе.
Котофей вскочил так резко, что шерсть его встала дыбом, превратив кота в огромный пушистый шар с двумя горящими глазами посредине. Из горла его вырвался звук – не мурлыканье, а низкое, предупреждающее рычание, какого Агата не слышала от него никогда.
– Твою ж за ногу, – выдохнул кот. – Опять?
– Что значит – опять? – Агата поднялась, чувствуя, как под лопатку впивается что-то острое и холодное – не физически, а той частью души, что была связана со всеми Агатами сразу.
– То и значит. – Кот запрыгнул на подоконник, чтобы быть ближе к сфере. – Было уже такое. Ты просто не помнишь. Или не хочешь помнить. Тысячу лет назад. Тоже трещина, тоже с верхней полки. Тогда мы потеряли сразу три ветки.
Агата смотрела на него, пытаясь понять – шутит он или нет. Но Котофей не шутил. В его жёлтых глазах плескалась древность. Та самая, которая помнила то, что Центральная, при всей её памяти, умудрилась забыть.
– Я не…
– Потом, – перебил кот. – Сначала – смотри.
Агата подошла к стене.
Сфера на верхней полке действительно дала трещину. Тонкую, но глубокую – от самого верха до самого низа. Как молния, застывшая в стекле. Как первая морщина на лице женщины, которая только что узнала, что время существует.
И сквозь эту трещину, сквозь мутное стекло, Агата увидела:
Агата-Воин стояла на краю Колодца Забвения.
Ветер рвал её волосы. Небо за её спиной было цвета старой стали – того самого металла, из которого куют мечи, чтобы потом хоронить их вместе с воинами. Она стояла на самом краю, и пальцы ног уже свешивались в пустоту. Внизу не было видно дна – только темнота, такая плотная, что, казалась, её можно резать ножом и она не расступится.
В руке Агата-Воин сжимала обломок родовой печати – тот самый, что когда-то скреплял древний договор между людьми и тем, что живёт в глубине Колодца. Теперь от печати осталась только половина. Вторая половина ушла в темноту вместе с Гвидоном три дня назад.
– Она собирается прыгнуть, – прошептала Центральная.
– А ты думала, она не прыгнет? – Котофей не оборачивался, но его голос звучал отчётливо, несмотря на рычащие нотки. – Она же Воин. Воины всегда прыгают. Это их профессиональная деформация. Видят бездну – сразу хочется проверить, что там.
– Не в этот раз.
– А кто ей помешает?
Агата смотрела на трещину.