Марина Баранцева – Агата. Архитектор реальности (страница 3)

На ту, что учила Злату рисовать солнце. Агата-Мать. Та, что растворилась в дочери, как сахар в чае – до полной невидимости.

На ту, что спорила с Гвидоном о дровах. Агата-Жена. Та, что забыла, что когда-то была просто женщиной.

На ту, что просто спала, уткнувшись носом в пушистый бок Котофея. Агата-Себе. Та, которую она почти не знала.

– Есть ещё одна, – сказал вдруг Котофей.

Он сидел у своей пустой миски и смотрел на стену. В его взгляде не было кошачьей лени – только древняя, тяжёлая мудрость.

– Какая? – спросила Агата.

– Вон та. – Кот махнул хвостом в сторону нижнего яруса, где в самом углу, почти незаметная, теплилась сфера с неровным, каким-то дерзким свечением. – Я её давно приметил. Она не такая, как другие.

– Чем не такая?

– Она смеётся. Часто. Иногда над тем, над чем смеяться вроде не положено. Я как-то заглянул – чисто случайно, грел просто – а она сидит на крыльце, дождь льёт, крыша течёт, а она хохочет. Говорит: «Ну надо же, опять протечка. В прошлый раз слева текла, теперь справа. Прогресс!»

Агата невольно улыбнулась.

– Агата-Хохотушка?

– Типа того. – Кот облизнул лапу. – Думаю, она нам пригодится. Когда всё станет совсем плохо – а станет, я нюхом чую, – такие нужны. Чтобы напомнить: даже в конце света можно найти повод для смеха. Хотя бы над тем, как глупо всё устроено.

Архитектор посмотрел на ту сферу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Ты прав, – сказал он. – Она нужна. Но не сейчас. Сначала – фундамент.

– Что нам делать прямо сейчас? – спросила Агата.

– Для начала – понять, кто есть кто. У каждой Агаты – свой код. Своя песня. Своя боль. Своя сила. Мы не можем лечить их всех. Но мы можем дать им карту. Чтобы они сами нашли дорогу домой.

– Домой – это куда?

– К себе.

Слово повисло в воздухе.

К себе.

Агата почувствовала, как внутри что-то откликнулось. Тихо, но откликнулось.

– С чего начнём? – спросила она.

– С фундамента, – Архитектор подошёл к стене и провёл рукой по нижнему ярусу. – Прежде чем вызывать Агат, нужно понять, на чём держится этот лес.

– На чём?

– На тех, кто не Агаты. На тех, кто любит их во всех ветках сразу. На тех, чья любовь – это гравитация.

– Гвидон?

– Гвидон. И не только.

Он указал на нижний ярус, где сферы светились ровно, спокойно, без вспышек и надрыва.

– Смотри. Это те, кто держит.

Котофей подошёл ближе, встал на задние лапы, опершись передними о край нижней полки.

– Гвидон я знаю, – сказал он. – Хороший мужик. Тяжёлый, правда, когда на колени садится, но характером вышел. А эти кто?

– А эти – его продолжение. – Архитектор указал на сферу, где в полуподвале старый дом Фил сидел перед камнем с печатью. – Фил, ищущий отца.

Рядом пульсировала сфера Зои – ярко, беспокойно, как светлячок, который никак не может усидеть на месте.

– Зоя, проверяющая границы.

И сфера Лёвы – тусклая, ровная, как свеча в самом защищённом месте.

– Лёва, чувствующий за всех.

Агата смотрела на эти четыре сферы и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Тонкие, почти невидимые нити тянулись от них вверх, к каждой Агате, к каждой ветке, к каждой жизни.

– Они как корни, – сказала она.

– Они и есть корни, – подтвердил Архитектор. – Дерево без корней падает. Лес без почвы умирает. Агаты без них – просто картинки в хрустале.

– А мы? – Котофей почесал задней лапой за ухом. – Мы с тобой, Агата, мы кто в этой системе?

Центральная посмотрела на Архитектора.

Тот улыбнулся – впервые за всё время улыбнулся открыто, не одними уголками губ.

– Вы – садовники, – сказал он. – Которые поливают, пропалывают и иногда разговаривают с цветами. Даже когда цветы не слышат.

– Я не разговариваю с цветами, – фыркнул Котофей. – Я их ем. Некоторые. Которые мята.

– Тоже форма ухода.

– Ладно, – Агата глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди разливается непривычное тепло – не страх, не надежда, а просто принятие того, что пути назад нет. – Что дальше?

– Дальше – тишина, – сказал Архитектор. – Я должен войти в кристалл. Увидеть код каждого из них. Понять, как их любовь держит эту конструкцию. Это займёт время.

– Сколько?

– Не знаю. Время там, – он указал на кристалл, – течёт иначе.

– А нам что делать? – Котофей зевнул, демонстрируя клыки, которые могли бы принадлежать существу покрупнее кота. – Опять греть?

– Опять.

– Я так и знал. – Кот тяжко вздохнул и направился к Архитектору. – Запрыгивать?

– Если не сложно.

– Мне всегда сложно. Я же кот. Нам всё сложно, кроме еды и сна. Но ради такого дела…

Он запрыгнул Архитектору на колени, несколько раз переступил лапами, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза.

Через минуту его мурлыканье заполнило комнату – ровное, глубокое, на той частоте, где стираются границы между сном и явью, между одной жизнью и другой, между тем, что было, и тем, что только будет.

Центральная Агата села в своё кресло и стала ждать.

Стена молчала.

Трещина на верхней полке замерла под слоем синего света.

Где-то внизу, в сфере с неровным дерзким свечением, Агата-Хохотушка, кажется, опять над чем-то смеялась.

А в комнате было тихо.

Тихо, как бывает только перед бурей.

Глава 2. Диагноз системы

Время в избушке текло иначе.

Центральная Агата знала это всегда – с того самого дня, как впервые села в это кресло и поняла, что часы здесь бесполезны. Их стрелки могли стоять на месте сутками, а могли вращаться как бешеные за одну короткую мысль. Время измерялось не тиканьем, а дыханием сфер. Их ровным, глубоким пульсом, который был то быстрее, то медленнее – в зависимости от того, что происходило в тысячах жизней сразу.