Марина Баранцева – Агата. Архитектор реальности. Книга 17. Избушка на краю себя (страница 2)

Она росла.

Медленно, но неотвратимо. Как полынья на весеннем льду. Как разрыв между двумя людьми, которые ещё вчера любили друг друга. Как понимание, которое приходит слишком поздно.

От трещины расходились в стороны тончайшие ответвления – как корни, как вены, как молнии на старом стекле. Они тянулись к соседним сферам. К тем, что были рядом. К тем, что могли заразиться этой болью, этим отчаянием, этим прыжком в никуда.

– Мы, – сказала она. – Мы ей помешаем.

Кот хмыкнул.

– Мы – это ты и я? Потому что если ты рассчитываешь на мою физическую форму, то я, между прочим, только что проснулся, не ел, и вообще я кот, а не спасатель МЧС.

– Мы – это не только мы.

В этот момент дверь избушки распахнулась без стука.

Не просто распахнулась – её словно выдуло мощным порывом ветра, хотя в лесу стояла полная тишина. Петли жалобно скрипнули, и этот звук прозвучал как точка в конце долгого предложения.

На пороге стоял Он.

Глава 1. Тот, кто всегда был рядом

На пороге стоял Он.

Высокий – настолько, что ему пришлось чуть пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку, хотя дверь в избушку была далеко не маленькой, строилась с запасом, как всё, что делал Гвидон. Худой – но не той болезненной худобой, от которой хочется накормить, а той, что бывает у людей, которые живут скорее мыслями, чем едой. Одежда на нём была странная – не здешняя, не лесная, но и не городская: длинный, тёмный, почти чёрный плащ, на котором не видно было ни пылинки, хотя дорога от границы Леса до избушки пыльная, особенно в сушь.

Но главными были глаза.

Они смотрели не на неё – или не только на неё. Они смотрели куда-то сквозь, на стену, на сферы, на карту, которую он видел там, где остальные видели только хаос. В его взгляде была глубина – не та, что пугает, а та, что зовёт. Как зовёт омут в жаркий день. Как зовёт дорога, по которой никогда не ходил. Как зовёт голос, который слышишь во сне и не можешь вспомнить, чей он.

В руках он держал не посох и не факел – плоский, тёмный кристалл размером с две ладони. Неправильной формы, будто обломок чего-то большего, но обработанный так тщательно, что каждая грань была идеально ровной. В глубине кристалла пульсировал ровный, синий свет.

Не огонь – дыхание.

Не магия – математика.

Не чудо – архитектура.

– Здравствуй, Агата, – сказал он.

Голос его был тихим, но в нём слышался шум всех ветров всех миров сразу. Не громко, а именно что слышался – где-то на грани восприятия, там, где обычное ухо слышит только тишину, а чуткое – дыхание вечности.

– Здравствуй, Центральная. Я думал, ты позовёшь меня раньше.

– Здравствуй, Архитектор, – ответила она, не оборачиваясь.

Она всё ещё смотрела на трещину, которая замерла, но не исчезла. Синий свет из кристалла уже метнулся к ней, обволок, застыл тонкой плёнкой, но сама трещина никуда не делась – тонкая белая линия на идеально гладкой поверхности.

– Я ждала, когда ты сам поймёшь, что пора.

– Понял.

Он шагнул через порог.

И в этот миг Котофей, который всё ещё стоял на подоконнике с вздыбленной шерстью, вдруг выдохнул – длинно, шумно, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Шерсть его медленно опустилась, приняв обычное положение. Глаза из круглых снова стали чуть прищуренными, ленивыми.

– А, это ты, – сказал кот таким тоном, будто Архитектор был старым знакомым, который заходит раз в тысячу лет и всякий раз не вовремя. – А я уж думал, кто-то важный. Шерсть зря поднял.

– Здравствуй, Котофей, – Архитектор улыбнулся одними уголками губ. – Всё такой же пушистый.

– Всё такой же. А ты всё такой же… высокий. И худой. Тебя там вообще кормят, в твоих пространствах между мирами?

– Там не едят.

– Дурацкое место. – Котофей спрыгнул с подоконника и деловито направился к своей миске, стоявшей в углу. – Я бы там не выжил. Мне сметана нужна минимум раз в день.

Он сунул нос в миску, понюхал, брезгливо чихнул.

– Пусто. Агата, тут пусто. Я же просил пополнить стратегические запасы.

– Потом, Котофей.

– Когда потом? Когда миры рухнут, и сметану будет негде взять? Отличная стратегия.

Архитектор тем временем подошёл к стене. Движения его были плавными, почти невесомыми – так движется тот, кто привык существовать в пространстве между мирами, где нет гравитации, но есть направление. Где нет времени, но есть последовательность.

Он провёл рукой по воздуху перед треснувшей сферой – не касаясь, просто повёл ладонью, и синий свет из кристалла послушно повторил движение, плотнее обволакивая трещину.

– Это только временно, – сказал он.

– Я знаю.

– Лабиринт схлопывается. Их слишком много, и связи между ними стихийны. Как лес, который рос сам по себе тысячу лет, без садовника, без плана, без карты. Красиво, но опасно. Рано или поздно одна из Агат, переживающая самый сильный всплеск, прорвёт мембрану.

– И что?

– Представь: Агата, которая только что потеряла мать, вдруг окажется в реальности, где мать жива и печёт пироги. Не призраком. Не сном. Собой. Плотью. Кровью. Болью.

Агата молчала.

Она уже представляла.

Она всегда это представляла. Каждую ночь, засыпая в кресле под мурлыканье Котофея, она видела эти встречи. Видела, как две Агаты смотрят друг на друга – одна счастливая, другая раздавленная. Видела, как счастливая начинает бояться – ведь счастье так хрупко, если знаешь, что его можно лишиться. Видела, как раздавленная начинает ненавидеть – свою жизнь, свою судьбу, себя.

– Это сломает обеих, – сказала она наконец.

– Именно. – Архитектор повернулся к ней. В синем свете кристалла его лицо казалось высеченным из камня, но глаза оставались живыми. – Потому что та, у которой мать жива, увидит, что могла бы её потерять. И начнёт бояться. Каждую минуту. Каждое мгновение. Бояться так, что счастье превратится в пытку. А та, которая потеряла, увидит, что могла бы не терять. И начнёт ненавидеть свою реальность. А ненависть к своей реальности – это единственный грех, который не прощается.

– Кем не прощается?

– Жизнью. Жизнь не прощает тех, кто от неё отказывается.

Агата наконец обернулась и посмотрела на него в упор.

Впервые за весь разговор – посмотрела прямо, не на стену, не на сферы, не на трещину. На него.

– Что предлагаешь?

Архитектор посмотрел на неё.

В его глазах не было ответа. Был вопрос, обращённый к ней самой. Был лес, в котором она заблудилась много лет назад. Была дорога, по которой она никогда не ходила. Было то, что она всегда знала, но боялась назвать.

– Я могу построить карту, – сказал он. – Проложить коридоры. Укрепить границы. Сделать так, чтобы они могли видеть друг друга, но не могли коснуться. Чувствовать, но не заражаться болью.

– Это возможно?

– Всё возможно. Вопрос не в возможности. Вопрос в цене.

– Какая цена?

– Время. Внимание. Силы. Твои. Мои. Кота. Всех, кто здесь. И главное – их согласие. Они должны захотеть увидеть. Должны быть готовы.

Агата смотрела на стену.

На сотни жизней, запертых в хрустале.

На ту, что стояла на краю Колодца и собиралась прыгнуть. Агата-Воин. Та, что потеряла Гвидона и теперь искала его в темноте.

На ту, что сидела у постели умирающей матери. Агата-Дочь. Та, что не успела сказать главного.