Марина Баранцева – Агата. Архитектор реальности. Книга 17. Избушка на краю себя (страница 4)

Сейчас время текло особенно странно.

Архитектор сидел на полу, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Кристалл перед ним пульсировал ровным синим светом – вдох-выдох, вдох-выдох, как сердце огромного невидимого зверя. Котофей на его коленях мурлыкал не переставая, и это мурлыканье проникало во все углы комнаты, во все сферы, во все миры.

Агата смотрела на стену и ждала.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, тысячелетие. Она только чувствовала, как внутри неё самой что-то меняется – медленно, неотвратимо, как меняется русло реки под напором весенней воды.

Иногда она вставала, подходила к окну, смотрела на лес. Там было темно – или светло? Она перестала различать. Лес за окном тоже был частью этого места, тоже подчинялся другим законам.

Иногда она подходила к печи, подбрасывала дрова. Печь горела ровно, не требуя внимания, но руки просили дела.

Иногда она просто сидела и смотрела на Архитектора.

Кто он?

Она знала его всегда. Но всегда – на периферии зрения. Как знают ветер, который дует в спину. Как знают тишину, которая приходит после долгого разговора. Как знают ту часть себя, которая наблюдает, пока остальные части живут.

Он был в каждой её ветке.

В той, где мать не пила, – он был тихим утром, когда она просыпалась и чувствовала, что всё будет хорошо.

В той, где мать пила, – он был той самой трещиной, через которую уходила боль.

В той, где Злата заговорила в три года, – он был первым словом дочери.

В той, где Злата не заговорила никогда, – он был молчанием, в котором они понимали друг друга без слов.

В той, где Гвидон исчез в Колодце, – он был последней мыслью перед тем, как шагнуть в темноту: «Кто-то же должен знать, что я его любила».

Он был везде.

Но где его дом?

– Ты думаешь о нём, – раздался вдруг голос Котофея.

Агата вздрогнула. Кот не открывал глаз и не прекращал мурлыкать, но голос его звучал отчётливо – как будто он научился говорить прямо сквозь мурлыканье.

– Я чувствую. У тебя пульс участился. И дыхание сбилось. Я же кот, я всё чувствую.

– Я всегда о нём думаю, – ответила Агата тихо. – Просто не всегда осознаю.

– А сейчас осознала?

– А сейчас он здесь. Сидит. Ты у него на коленях.

– Удобные колени, – заметил кот. Шерсть его чуть шевельнулась – он явно устраивался поудобнее даже во сне. – Не то что твои – костлявые. У него широкие, надёжные. На таких и вечность просидеть можно.

– Ты просидишь?

– А куда я денусь. Работа у меня такая – греть. Между прочим, самая важная работа во всей мультивселенной. Без меня вы бы все давно замёрзли и развалились. Я же не просто шерсть, я – частота.

– Частота?

– Ну да. Каждая реальность звучит на своей ноте. Если ноты не совпадают, начинается диссонанс. Сферы трескаются. Агаты сходят с ума. А я беру и мурлыкаю так, чтобы всё это звучание сложилось в аккорд. Как дирижёр, только пушистый и со сметанными усами.

Агата улыбнулась.

– Ты у меня самый умный кот.

– Самый умный кот во всех мирах, – поправил Котофей. – Не забудь указать это в моей характеристике, если будешь кому рассказывать.

– Обязательно.

– И про сметану не забудь. Это ключевой пункт.

– Про сметану помню.

Они помолчали. Мурлыканье заполняло комнату ровным, глубоким гудением.

– Агата, – сказал вдруг кот совсем другим тоном – без обычной ленивой насмешки.

– М?

– Ты боишься?

Она задумалась.

– Не знаю, – ответила она честно. – Я, кажется, разучилась бояться. Когда смотришь на всё это тысячи лет, страх притупляется. Остаётся только… ответственность.

– А зря. Страх – полезная штука. Он помогает не делать глупостей.

– Каких, например?

– Например, не брать на себя слишком много. Не думать, что ты одна можешь всё починить. Не забывать, что у тебя есть мы.

Агата посмотрела на кота.

Он лежал с закрытыми глазами, но в его голосе было столько тепла, что у неё вдруг защипало в носу.

– Ты прав, – сказала она. – У меня есть вы.

– Вот именно. И Архитектор этот… – Котофей повёл ухом в сторону сидящей фигуры. – Тоже теперь с нами. Надолго ли?

– Навсегда, наверное.

– Навсегда не бывает. Даже у котов навсегда не бывает, а мы, между прочим, мастера по части вечности. Но пока он здесь – уже хорошо.

А потом стена засветилась.

Не все сферы сразу. Сначала – одна. Потом другая. Потом десяток. Потом сотня.

Они пульсировали в такт мурлыканью Котофея – и Агата вдруг поняла, что кот не просто греет. Он настраивает. Каждой реальности – свою частоту. Чтобы они не мешали друг другу, но слышали. Чтобы они не сливались, но знали о существовании соседа.

Синий свет из кристалла Архитектора потянулся к стене тонкими нитями, вплетаясь в это свечение, дополняя его, структурируя.

– Готова? – голос Архитектора был тихим, но отчётливым.

– Да.

– Тогда смотри.

Стена ожила.

Из каждой сферы потянулись нити – не синие, не золотые, а всех цветов сразу. Тончайшие, почти невидимые, они сплетались в воздухе, образуя сложнейшую паутину, карту, которой не мог бы нарисовать ни один маг, ни один художник, ни один безумец. Потому что эта карта была живой. Она дышала. Она пульсировала. Она думала.

– Это Лабиринт, – сказал Архитектор, не открывая глаз. – Все ветки. Все Агаты. Все связи.

– Здесь есть те, кто потерялся?

– Есть. Но не здесь. Теряются не на карте. Теряются в головах.

Агата смотрела на это сплетение нитей и вдруг увидела то, чего не замечала раньше.

В центре карты, там, где сходились тысячи нитей, была пустота.

Не чёрная, не страшная – просто пустота. Как будто все дороги вели куда-то, но в самом центре никого не было.

– Что это? – спросила она.