Марина Асеева – Йона ищет дом для души (страница 2)

Именно здесь, на стволе древнего исполинского Дуба, чья кора была похожа на карту забытых миров, она встретила Мастера-дятла. Вернее, сначала она услышала его размеренный, задумчивый звук

– Тук… Тук… Тук-тук… – не похожий на яростное долбление дятла-дровосека. Это был звук, полный смысла.

На толстой горизонтальной ветви сидел Дятел необычной окраски. Его перья отливали цветом теплой меди и темного янтаря, а на голове вместо обычной красной шапочки рос хохолок. Он не долбил дерево, а… аккуратно выстукивал на нём сложный ритм, склонив голову набок, будто прислушиваясь к ответу.

– Здравствуйте! – робко позвала Йона, приземлившись чуть поодаль. – Вы… вы строитель?

Дятел остановился и повернул к ней один блестящий, черный глаз.

– Строитель? В каком-то смысле. Я не ставлю стены, я простукиваю фундамент. Имя моё – Тук-Тук. А ты, маленький разноцветный огонек, что ищешь в моих дебрях?

– Меня зовут Йона. Я ищу знание, как построить Дом для своей Души. Мне кажется, что для начала нужен фундамент и… прописка.

Тук-Тук задумчиво постучал клювом по ветке. Тук-тук-тук.

– Прописка. Интересное слово для Леса. Ты чувствуешь себя Потеряшкой? Без роду, без племени? Без разрешения на жизнь?

Йона кивнула, и её свет чуть померк.

– Да. Как будто я сюда залетела случайно. Без приглашения.

– Ха-ха-тук! – странно рассмеялся Дятел, и это звучало как трель.

– Ни одна душа не является в этот мир без веского приглашения и собственного согласия. Ты думаешь, всё так хаотично? Что ж, поднимись-ка сюда, ко мне.

Он подвинулся, и Йона робко присела на шершавую кору рядом.

– Посмотри вверх, – сказал Тук-Тук.

Йона посмотрела. Сквозь редкую здесь листву дуба было видно ночное небо, усыпанное мириадами звезд. Оно было не просто черным, а густым, бархатным, бесконечно глубоким.

– Видишь? – прошептал Дятел.

– Это и есть большой Организационный Центр. Нет, не с ангелами в халатах и штампами, – он уловил её мысленный образ и усмехнулся.

– Это Порядок. Гармония. Закон Причины и Следствия. Каждая точка на небе, каждая душа здесь, внизу – часть одного огромного чертежа. И для каждой отведено место. Уникальное. Неповторимое.

– Но где МОЁ место? – выдохнула Йона. – Я не нахожу его среди других светлячков.

– Потому что ты ищешь не там! – воскликнул Тук-Тук и легонько стукнул клювом по её голове, но не больно, а как бы ставя печать.

– Твоё место определяется не сходством с другими. Оно определяется твоей уникальностью. Твоим вот этим светом. Видишь ту голубоватую звезду? – он ткнул клювом в одну из точек на небе. – Она не кричит, что она ярче красных гигантов. Она просто светит так, как может. И её свет необходим для общей картины. Без её холодного сияния созвездие потеряло бы глубину.

Йона смотрела на звезду, и ей казалось, что та подмигнула ей в ответ.

– И… и мне выдали «прописку» под этой звездой? – спросила Йона.

– Нет, – серьезно сказал Тук-Тук. – Прописка – это не штамп в паспорте. Прописка – это твоё внутреннее «Да».

Это твоё осознанное согласие жить здесь и сейчас, в этом теле, с этим светом, на этой ветке старого Дуба. Центр на Небесах лишь предоставляет возможность. А выбирает место и ставит печать принятия – сама душа. Ты всё ждала, что кто-то придёт и скажет: «Вот твоё место, Йона, живи тут». Но право и обязанность сказать это – только твои. Выбери. Скажи: «Этот Лес – мой дом. Эта жизнь – моя территория. Я здесь по праву рождения моего духа».

Йона замерла. Ветер шелестел листьями, вдали ухала сова. Она закрыла глаза и произнесла про себя, но с такой силой, будто это был священный обет: «Я выбираю. Я – здесь. Этот Лес – мой дом. Моя душа имеет здесь прописку».

И случилось необъяснимое. Внутри неё, в самой глубине, где мерцал её тихий свет, что-то щёлкнуло, как щёлкает замок, когда ключ поворачивается. Чувство тоски, оторванности, «инопланетности» – дрогнуло, потрескалось и стало медленно таять, как иней под утренним солнцем. Его место заняло новое, твердое и спокойное чувство. Принадлежности. Не к стае светлячков, а к чему-то гораздо большему – ко всему этому Лесу, к этой ночи, к этой звездной карте над головой. Она была не случайным гостем. Она была жительницей.

Она открыла глаза. Её свет заструился ровнее и увереннее.

– Я чувствую… – начала она.

– Дом? – закончил Тук-Тук, и его глаза блеснули.

– Это и есть фундамент. Первый и главный кирпич. Теперь ты не Потеряшка. Ты – Полноправная Жительница Мира. С этого начинается всё. С этого чувства «Я – дома в своей жизни». Теперь, когда у тебя есть эта внутренняя точка опоры, можно строить стены. И не бояться, что их сдует первым же ветром.

Он снова принялся за свою работу: Тук… Тук… Тук-тук… – выстукивая мудрость веков в коре дерева.

– Спасибо, – прошептала Йона, переполненная новым чувством.

– Не за что, соседка, – кивнул Тук-Тук, не переставая стучать.

– А теперь иди. Фундамент есть. Пора искать остальные кирпичи. Они разбросаны по всему Лесу. Встречах. Выборах. Даже в падениях. Ищи. Строй. И помни – дом уже начат.

Йона оттолкнулась от ветки. Она летела уже не как скиталица, а как хозяйка, осматривающая свои владения. Звезды над головой сияли, будто подтверждая её новую прописку. Впереди было ещё много работы, но теперь у неё была самая важная вещь – право на место под этим небом.

Глава 4: Стены от бурь и шершни в голове

С чувством новой, твердой уверенности Йона летела дальше. Лес больше не казался ей чужим и угрожающим. Каждый лист, каждый пенек был частью её дома. Она даже начала замечать красоту: серебристую паутину, сверкающую в её же свете, причудливые узоры на коре, похожие на письмена. Её внутренний свет откликался на эту красоту и сиял чуть ярче, ровнее.

Но Лес Мира – место не только прекрасное, но и живое. А где жизнь, там случаются и бури.

Сначала она услышала гул. Низкий, яростный, исходящий не от одного существа, а от целого пространства. Воздух сгустился и стал колючим. Листья на деревьях задрожали, хотя ветра не было. Это была не погода. Это была чистая, неразбавленная эмоция – Гнев.

Из чащи, ломая сухие ветки, вылетел Шершень. Он был огромен, его тело вибрировало от неконтролируемой ярости, а полосы на брюшке горели, как сигнальные огни тревоги. Он носился зигзагами, натыкаясь на стволы и шипя что-то нечленораздельное.

– Все тупицы! Все против меня! Мир – помойка! – выкрикивал он, и каждое слово было укусом по воздуху.

Йона замерла, прижавшись к стволу берёзы. Старый страх сжал её грудь. Инстинкт кричал: «Спрячь свет! Замри! Не дыши!». Она почувствовала, как её собственный, только что обретенный покой начал трещать по швам. Колючие волны чужого гнева бились о неё, пытаясь прорваться внутрь. Она вспомнила, как раньше в такие моменты её свет вспыхивал в ответ ослепительной, болезненной вспышкой или, наоборот, гас, погружая её в оцепенение.

Но тогда она не чувствовала себя дома. Тогда у неё не было стен.

«Мой дом, – вдруг ясно подумала она, вспоминая слова Росинки. – У меня теперь есть дом. И я решаю, что впускать».

Она представила это. Не абстрактно, а очень конкретно. Внутри неё, вокруг того тихого серебристого света-источника, появился контур.

Пока ещё прозрачный, как тончайший фарфор, но уже ощутимый. Стены её внутреннего дома. Шершень был снаружи. Его гнев бушевал за окном.

Йона не стала пытаться его остановить, переубедить или слиться с ним. Она просто наблюдала. «Да, – подумала она. – Вот он, гнев. Он существует. Он страшен и мощен. Но он – снаружи. Он не я».

Это было первое осознанное разделение: «Я – это не бушующая за моими стенами буря».

Шершень, заметив её свет, рванулся к ней.

– Ты! Ты чего уставилась? Тоже смеешься? – просипел он, и его жало замерло в угрожающей готовности.

Раньше Йона или бы вспыхнула в ответ обидой («Да как ты смеешь!»), или бы испуганно погасла. Теперь же, стоя на своём внутреннем фундаменте, она сделала нечто иное. Она признала его чувство, не впуская его суть.

– Я вижу, ты очень зол, – сказала она тихо, но четко. Её голос не дрожал. Её свет оставался ровным, голубовато-серебристым, создавая вокруг неё небольшой, но непроницаемый для ярости купол спокойствия.

– Это выглядит ужасно. Мне жаль, что тебе так плохо.

Это был не страх, не лесть, не оправдание. Это была констатация факта из безопасного места.

Шершень замер в недоумении. Его ярость питалась отпором или страхом. А здесь было… пустое, мягкое, но прочное пространство признания. Ему не за что было зацепиться. Он покружил ещё мгновение, бормоча что-то уже менее внятное, а потом, будто потеряв интерес, рванул прочь, продолжая свой разрушительный путь.

Буря миновала. Йона выдохнула. Её стены выдержали. Более того – она не потратила ни капли своего света на борьбу. Она просто защитила его.

И тут её осенило второе открытие. Стены – это не только защита от других. Это еще и защита от себя самой. Ведь раньше, когда в неё летел гнев, она тут же подхватывала его, делала своим, превращала в собственную вспышку или в ледяное оцепенение. Теперь же она могла наблюдать свои реакции – страх, желание дать сдачи, дрожь – тоже как бы со стороны. Они были внутри дома, но не были его хозяевами. Они были как испуганные котята, мечущиеся по комнате во время грозы. Их можно было заметить, успокоить, но не позволять им разбивать вазы и рвать занавески.