Марина Андреева – Узел сердец (1). Чужая во снах (страница 8)

Я смотрела, забыв о страхе, захваченная чисто профессиональным интересом. Мой земной ум лихорадочно искал аналогии.

— Похоже на фрактал, — вырвалось у меня шёпотом. — Или на замкнутую систему, где всё ссылается само на себя, но смысл утерян. Смотри, здесь связующее звено отсутствует, и вся структура пошла в разнос, стала повторяться впустую.

Кай резко повернул ко мне голову. Его пустые глаза были теперь прикованы к моему лицу, а не к узору. В них плавало чистое, немое недоумение.

— Что? — переспросил он. Не «что это», а «что ты только что сказала».

Я сглотнула, понимая, что ляпнула нечто чуждое для этого мира.

— Фрактал… это когда маленькая часть повторяет форму целого. Бесконечно. Я просто хочу сказать, что это повреждение выглядит структурированным. У него есть внутренняя логика. Злая, уродливая, но логика. Оно не хаотично.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на пульсирующий узор. Его брови слегка сдвинулись.

— Странно… — протянул он. — Но это… имеет смысл. Если думать об энергии Сна как о потоке информации… а этот шаблон — как о вирусе, переписывающем данные… Да. Тогда его самоповторение объяснимо.

Он говорил больше сам с собой, с тем самым острым, аналитическим умом, который я угадала в нём раньше. Затем он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась не просто оценка, а догадка.

— Ты так об этом никогда не думала раньше.

Это было опасно. Слишком близко к правде.

— После того как заболела Слива… я стала многое видеть иначе, — сказала я, отводя глаза. — Как будто проснулась.

Он не стал настаивать. Просто кивнул, как будто этого объяснения — «проснулась» — ему было достаточно. Он поднялся, спрятал прут. След шёл на северо-восток, прямо к туманной стене. Он был свежим.

От этого места хотелось отодвинуться, стряхнуть с себя липкое чувство, будто на душу села плесень. Я невольно посмотрела на свои руки — обычные, тонкие пальцы Элиары. Они только что хотели коснуться того узора, повинуясь исследовательскому зуду. А что, если бы коснулись? Зараза ведь цепляется не только к магии, но и к любопытству. Кай уже шёл вперёд, его спина — единственный твёрдый ориентир в этом искажённом месте. Я сделала шаг, и почва под ногой хрустнула слишком громко. Казалось, само молчание вокруг было хрупким и вот-вот лопнет, выпустив наружу что-то ещё.

Они вышли из-за деревьев бесшумно. Не с рыком, а с тихим, жужжащим скрежетом, будто ломаются шестерёнки. «Слепороги». Существа, напоминающие оленей, если бы оленей слепили из тёмного стекла и ржавого металла. Их глаза были матовыми бельмами, а вместо рогов из лбов росли пучки кристаллических, неестественно острых отростков, мерцающих тем же больным светом, что и узор на траве. Они двигались рывками, неуклюже, но с жуткой целеустремлённостью. Их было пять.

Время замедлилось, распавшись на отдельные кадры. Я увидела, как первое существо отрывается от земли, его кристаллические рога-шипы нацелены в точку ниже ключицы Кая. Увидела, как камень под его собственным копытом рассыпается в серую пыль. Запах — резкий, металлический, с примесью гнилых ягод — ударил в нос. Булочка издал тонкий, почти неслышный визг и вжался в меня так, что коготки пробили ткань до кожи. Моё собственное сердце заколотилось где-то в горле, вытеснив воздух. А он — просто шагнул вперёд.

Кай не запаниковал. Он просто шагнул вперёд, оттесняя меня за спину. Его прут в его руке вспыхнул холодным серебристым пламенем, превратившись в длинный, тонкий клинок из сконденсированного света.

— Не двигайся, — бросил он через плечо, и в его голосе не было страха. Была работа.

Первый слепорог бросился. Кай встретил его не ударом, а точным, коротким тычком в место соединения «шеи» и «туловища». Раздался звон, как от разбитого фарфора, и существо рухнуло, рассыпавшись на осколки, которые тут же обратились в чёрный пепел. Он двигался с пугающей эффективностью — без лишних движений, без жестокости. Просто устранял угрозу. Второго он парировал, перехватил импульс его броска и, используя его же инерцию, швырнул на третьего. Они сцепились, издавая пронзительный визг.

Но их было пятеро. Двое обошли с флангов, их острые, кристаллические «рога» были нацелены прямо на его незащищённую спину. Не было мыслей. Не было страха за себя. Был лишь чистый, белый всплеск воли. Я не «сотворила» барьер. Я захотела его, всем нутром, каждой клеткой, криком души, который оказался сильнее, чем знание правил. Из меня вырвалось не сияние — сгусток сдавленного воздуха, видимого дрожания реальности, окрашенный в оттенок моего собственного испуга и ярости. Он лопнул с глухим хлопком, оставив в ладонях ощущение ожога и странную пустоту, будто я выплеснула наружу часть собственного тепла.

Волна ударила в ближайшего слепорога, не разбив его, а отбросив, как ударной волной. Существо жалобно запищало, потеряв равновесие. Вслед за вспышкой пришла обратная волна — леденящая пустота в груди и жгучая боль в ладонях, будто я сунула руки в крапиву и в снег одновременно. Я услышала собственный стон. Зрение поплыло. В ушах зазвенело. Но где-то на краю сознания я зафиксировала результат: существо отлетело, его атака сорвана. Это работало. Этого хватило. Ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за ствол ближайшего чахлого деревца. Кора под пальцами была шершавой и живой — единственная настоящая вещь в этом кошмаре. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вернуть в лёгкие ощущение, что они наполняются, а не опустошаются. Кай, услышав шум, рванулся в сторону, его клинок мелькнул, добивая сбитого с толку врага.

Через мгновение всё было кончено. Последние осколки превращались в пыль. Тишина вернулась, оглушительная после короткой, яростной схватки. Кай стоял, тяжело дыша, клинок в его руке медленно гас, снова превращаясь в прут. Затем он повернулся ко мне.

Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Но не от усилий. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. В них не было ни благодарности, ни удивления. Был шок. Чистый, неподдельный шок.

— Ты не училась боевой магии, — произнёс он хрипло. Это было не вопрос. Констатация, с которой его мозг отказывался мириться.

Я опустила руки. Они дрожали, от ладоней до локтей шло странное, щемящее онемение. Я покачала головой.

— Нет. Я просто… не хотела, чтобы тебя ударили в спину.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов, заваленные чёрным пеплом. Воздух пах гарью и озоном. Булочка, дрожа, прижимался к моей шее. Кай медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу. Потом он посмотрел на свою левую руку. На предплечье, чуть ниже сгиба, ткань рубахи была порвана, и из-под неё сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Рана была неглубокой, но выглядела неприятно — края будто подёрнуты той же серой плёнкой.

— Дай посмотреть, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Старый земной рефлекс: увидел рану — надо обработать.

Он не сопротивлялся, когда я взяла его руку. Его кожа была горячей, мышцы под ней — твёрдыми, как канат. Я аккуратно отогнала клочья ткани. Царапина от кристаллического отростка. Вокруг неё уже расползалось едва заметное серое пятно. Я открыла свой рюкзак, достала маленькую аптечку, нашла склянку с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и полынью, и чистые полосы мягкой ткани.

— Будет жечь, — предупредила я, смачивая ткань.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от моих рук. Я прижала ткань к ране. Он даже не дрогнул, только мышцы предплечья напряглись сильнее. Когда я вытирала тёмную кровь, мои пальцы скользнули по старому, грубому шраму, пересекавшему его предплечье наискось. Шрам был холоднее окружающей кожи. Я непроизвольно замедлила движение, кончиками пальцев повторив его изгиб. Он вздрогнул — не от боли. Его дыхание, до этого ровное, на секунду сбилось. Я тут же убрала руку, но взгляд мой встретился с его. Он не отвёл глаз. Взгляд его был прямым, тяжёлым, исследующим. В нём не было вопроса. Было молчаливое разрешение — продолжать. И в этой тишине, под жужжание леса, мои прикосновения стали языком, более откровенным, чем любые слова.

Я вытерла чёрную кровь, увидела чистую, красную — хороший знак. Серый налёт, казалось, отступил. Затем я нанесла немного пахнущей мёдом мази и аккуратно забинтовала. Всё это время он молчал. Его рука лежала в моих ладонях — тяжёлая, живая, испещрённая историей. Он позволял мне это делать. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс — учащённо, сильно. Этот ритм был громче любого слова. Он говорил о пережитой ярости, об адреналине, который ещё не отступил. Говорил о жизни, которая, вопреки всему, продолжала биться здесь, под моими пальцами, в этой израненной руке. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось приложить ладонь к своему собственному запястью, сравнить эти два ритма — его и мой. Узнать, бьются ли они в унисон сейчас, после общего боя. Это было безумием. Интимностью на грани вторжения. Я сжала бинт так, что костяшки побелели, заставив себя сосредоточиться на узле. Но мысль уже засела глубоко: мы делили не только опасность. Мы делили этот бешеный, животный отсчёт времени после схватки, когда тело ещё не верит, что выжило.