Марина Андреева – Узел сердец (1). Чужая во снах (страница 3)

Булочка, вертясь у ног, издал одобрительный звук.

Лес, в который вывела меня Лера, был не лесом в земном понимании. Это был собор из света и тишины. Гигантские деревья с серебристой корой уходили ввысь, теряясь где-то в розовой дымке облаков. Воздух переливался, словно в жаркий день над асфальтом, только вместо марева были лёгкие искорки — следы магии, как позже объяснила Лера. Мы шли по мягкой, пружинящей тропинке из мха, и вокруг порхали существа, похожие на помесь колибри и светлячков.

— Не отставай, соня! — Лера оглянулась и улыбнулась. — Ты сегодня и правда какая-то заторможенная. Не переживай из-за обряда, ты же его делала тысячу раз.

Тысячу раз. Но не я. Я молча кивнула, стараясь запоминать всё: как она ставит ноги, лёгкость её движений, даже выражение лица. Я была актрисой, вброшенной на сцену в середине спектакля без знания роли.

Родник оказался небольшой поляной, где из-под корней самого большого дерева бил ключ чистой, сияющей воды. Вокруг уже собрались человек двадцать луников. Все в простых одеждах, все с сосредоточенными, но спокойными лицами. Среди них выделялась пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами мудрости, а не возраста. Её серебристые волосы были заплетены в сложную косу, а сиреневые глаза, острые и проницательные, тут же нашли меня. Тётушка Таэль. Наставница. Её взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем на других, и в нём мелькнуло что-то… оценивающее.

Обряд начался без лишних слов. Все встали в круг вокруг родника. Я попыталась втиснуться между Лерой и незнакомым луником, стараясь копировать их позу: ступни прямо, руки опущены ладонями к земле, взгляд — на воду.

Таэль начала что-то напевать — низкое, вибрирующее горловое пение. Воздух зарядился энергией. Затем все, как по команде, подняли руки, ладонями вверх, и начали медленно двигать пальцами, будто плетя невидимые нити.

Я запаниковала. Что делать? Я подняла руки, неуверенно пошевелила пальцами. Ничего не происходило. Рядом Лера сосредоточенно водила руками, и между её ладонями и родником возникала тонкая, переливающаяся радужным светом струйка, похожая на жидкий шёлк. То же самое делали и другие. Магия. Настоящая магия.

Я закрыла глаза, стараясь унять дрожь в пальцах. — Представь, что ты соединяешь энергию земли с водой, — прошептал внутри голос, отголосок памяти Элиары. — Не силой. Намерением. Благодарностью.

Я попробовала. Не думать о пальцах. Думать о… земле под ногами, полной жизни. О воде, дарующей её. О чувстве… благодарности за этот шанс. За эту странную, новую жизнь. Внезапно в моих ладонях возникло лёгкое покалывание. Я открыла глаза и увидела, как от моих рук к роднику тянется тоненькая, дрожащая ниточка света. Она была слабее и не такой яркой, как у других, но она была! Я чуть не рассмеялась от изумления и восторга.

Именно в этот момент я поймала на себе взгляд Таэль. Она смотрела на мою хрупкую нить магии, и её брови слегка поползли вверх. Неодобрение? Удивление? Я сразу опустила руки, и нить порвалась. Обряд подходил к концу. Луники опускали ладони к воде, завершая плетение. Я сделала то же самое, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Ну вот и всё! — весело сказала Лера, когда круг распался. — Видишь, как просто? А ты переживала. Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.

Но я не могла уйти. Мои ноги сами понесли меня к Таэль, которая тихо беседовала с парой старших луников. Я подошла и замерла, не зная, как начать.

— Элиара, — голос наставницы был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Твоё плетение сегодня было… необычным. Слабым и неуверенным. Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, тётушка Таэль, — я потупила взгляд, чувствуя себя школьницей, пойманной на списывании. — Просто… мысли где-то далеко. Простите.

Она долго смотрела на меня, и мне казалось, что её взгляд проникает под кожу, видит там клубящийся ужас и незнание.

— Мысли должны быть здесь, дитя, — наконец сказала она, но уже мягче. — У нас впереди важные дни. Скоро придёт тот уморик. Нужно быть готовой.

— Какой уморик? — вырвалось у меня.

Лера, подскочившая сзади, фыркнула.

— Ты что, забыла? Мастера Кая зовут! Чтобы посмотреть на нашу Сливу. Говорят, он лучший алхимик среди умориков, но… — она понизила голос до шёпота, — с ним та история приключилась. Его наставник Бодрствовал, понимаешь? Совсем. Говорят, Кай сам чуть не погиб, вытаскивая его из той… пустоты. С тех пор он стал странным. Молчаливым. Будто сам наполовину Бодрствующий. Красивый, говорят, невероятно, но смотрит сквозь тебя.

История отозвалась во мне глухим эхом. Бодрствование. Потеря связи со снами, с магией, с самим собой. Душевная смерть при живом теле. В этом была какая-то ужасающая поэзия, которая задела меня за живое. Но за словами «красивый» и «молчаливый» вдруг возник не образ жертвы, а смутная, давно забытая мной опасность. Опасность интереса. Интереса женщины к мужчине, в котором слишком много тишины. Я отогнала мысль, будто назойливую мошку.

— Он поможет Сливе? — спросила я.

Таэль вздохнула, глядя куда-то вдаль, к кронам деревьев.

— Надеюсь. Дерево слабеет не по дням, а по часам. И если он не поможет… — она не договорила, но по её лицу скользнула тень настоящей тревоги. — Иди, Элиара. Иди к ней. Проведи с ней время. Она тебя ждёт.

Это было не приказание. Это было что-то вроде просьбы. И в этом «она тебя ждёт» было столько личной связи, что у меня сжалось сердце. Я кивнула и, увлекая за собой Леру, пошла по тропинке, ведущей, как подсказывала та же смутная память, в самую сердцевину сада.

Лунная Слива. Я думала, что готова к чуду, но реальность превзошла любые ожидания.

Она росла на небольшом холме, в центре круглой поляны, залитой мягким, словно отфильтрованным, светом. Это было не просто дерево. Это была скульптура, вырезанная из лунного света и грёз. Её ствол, серебристо-чёрный, переливался, как шёлк, а ветви, тонкие и изящные, склонялись к земле, образуя живой купол. На них висели не плоды, а светящиеся, полупрозрачные сферы, внутри которых переливались туманные картины — чужие сны, сладкие и умиротворяющие. Воздух вокруг был насыщен ароматом, от которого кружилась голова: смесь жасмина, мёда и чего-то неуловимого, что пахло… покоем.

Но стоило подойти ближе, и красота обернулась другой стороной. Листья на кончиках ветвей были покрыты мелкими, тёмными пятнами, будто ржавчиной. Некоторые сферы-сны потускнели, и в них, вместо светлых картин, клубился серый, безжизненный туман. От дерева исходила едва уловимая вибрация — не ровное, здоровое гудение жизни, а прерывистый, хриплый шёпот. Болезнь. Не просто болезнь — угасание.

— Правда, страшно смотреть? — тихо сказала Лера, забыв о своём обычном веселье. — Она же всегда была такой… совершенной. А теперь…

Я подошла вплотную, не обращая внимания на предостерегающий взгляд подруги. Я положила ладонь на прохладную кору. И тут случилось странное. Не магический всплеск. Не голос дерева. А чисто земная, профессиональная ассоциация. Перед моим внутренним взором всплыла картинка из старого учебника по биологии — клетка растения, поражённая вирусом. Тот же принцип: что-то чужеродное вплетается в самую суть, перестраивает процессы, ведёт к распаду. Только здесь «вирус» был не биологическим. Он был магическим. И он оставлял на коре не пятна, а… узоры. Едва заметные, вросшие в структуру дерева линии, похожие на чёрные, замысловатые кружева.

— Это не болезнь, — прошептала я сама себе. — Это рана. Нанесённая извне. Целенаправленно.

Лера не расслышала, но её взгляд стал ещё тревожнее. — Что?

— Ничего, — я отдернула руку. — Просто… жаль её.

Но внутри меня всё кричало. Это было нападение. Кто-то или что-то намеренно вредило этому чуду. И это вызывало во мне не только страх, но и яростный, почти личный протест. После жизни, полной серости и бессмысленности, столкнуться с таким актом вандализма против красоты… это задевало меня глубже, чем я могла предположить. И мысль о том, что завтра приедет кто-то, кто должен это увидеть и понять, стала вдруг не просто надеждой, а личным вызовом. Сможет ли он, этот молчаливый мастер с пустым взглядом, разглядеть то, что вижу я? Или его взгляд скользнёт по поверхности, как и у всех?

Вечером Лера уговорила меня сходить в «росинку» — так луники называли небольшую естественную купальню, где из горячего подземного источника била вода, насыщенная минералами и лёгкой магией. Это была пещера, частично открытая небу, устланная мягким мхом.

— Вот это да, — Лера, уже сидя в воде, откинула голову на камень. — Я думала, ты сегодня вообще слова не вымолвишь. Всё думаешь о Сливе?

— И о ней, — честно призналась я, погружаясь в воду. Ощущение было блаженным. Тепло растекалось по мышцам, смывая остатки напряжения. Новое тело было невероятно чувствительным — каждая капля, падающая с потолка пещеры, отзывалась на коже мелкой дрожью. — И о том уморике. О Кае.

— О-о-о! — Лера подмигнула. — Уже заинтересовалась? Говорю же, красавец. Хотя и пугающий. Но знаешь, иногда самые тихие воды — самые глубокие.

Её слова повисли в парном воздухе. Тёплая вода, обволакивающая тело, вдруг стала слишком тесной. «Глубокие воды»…

Мой взгляд непроизвольно упал на поверхность — на своё искажённое рябью отражение. И я представила. Не его лицо — его не знала. Представила момент: он стоит у Сливы, молчаливый, отстранённый. Его рука — не изящная, как у луников, а более широкая, с прожилками и, возможно, теми самыми шрамами от инструментов или магии — касается коры там, где я сегодня видела чёрные узоры. Концентрируется.