Марина Андреева – Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! (страница 7)

Это новое чувство. После страха, унижения, тоски — искра азарта. Очень, очень опасная искра. Но пока что она греет лучше любой воображаемой печки.

Семь утра. Холл Гильдии Магов погружен в сизую, немую прохладу. Никто, кроме дежурного стража у входа, который кивнул, увидев мою потрепанную временную бирку. Я стою посреди пустоты, сжимая в руке ту самую магическую швабру. Она сонно вибрирует, будто недовольная ранним подъемом.

Пыльника со мной нет. Он остался в комнате, свернувшись на моей подушке, после ночной экспедиции на кухню, откуда стащил вчерашнюю куриную кость. У него свои дела.

А у меня — свинарник.

Луч утреннего солнца, пробиваясь сквозь центральный витраж, падает на пол. Не ровным пятном. Криво. Упирается в пыльный плинтус, оставляя в тени великолепный мозаичный медальон в центре зала. Я смотрю на этот луч, и что-то внутри щелкает. Неправильно. Как криво висящая картина.

Я веду швабру к лужице засохшей грязи у входа. Швабра оживает, начинает жадно всасывать сор. Работает она хорошо. Грязи нет. Но остается ощущение… уныния. Пыльные витражи. Сбитые ковры. Стулья, которые стоят так, будто их бросили бегущие люди. И то самое растение в кадке, которое медленно умирает от жажды в углу.

Я заканчиваю подметать по периметру. Смотрю на растение. Подхожу. Земля в кадке — серая, растрескавшаяся пыль. Я снимаю с пояса маленькую фляжку с водой, которую взяла из кухни «Гнома». Выливаю в кадку. Вода впитывается моментально, не оставляя следа. Я выливаю еще. И еще. Пока земля не потемнеет, не станет хоть немного живой.

Растение не шелохнется. Но, кажется, один поникший лист чуть распрямился.

Потом мой взгляд падает на тяжелое кожаное кресло. Оно стоит прямо на пути от входа к центральной лестнице. Каждый, кто идет, должен его обойти. Зачем оно здесь? Я подхожу, упираюсь. Кресло неподъемное. Но на полу — плотный ковер. Я тяну. Кресло с глухим шорохом сдвигается на полметра вправо, к стене, под огромный гобелен, изображающий какую-то битву магов.

И сразу — пространство оживает. Дорожка от входа к лестнице теперь прямая, ничто не мешает. А кресло, придвинутое к стене, выглядит не брошенным, а уютным уголком для чтения. Если бы здесь водились книги.

Я делаю шаг назад. Смотрю. Да. Так лучше.

Вдохновленная, я двигаюсь дальше. Небольшой столик у колонны, заваленный забытыми свитками. Я собираю свитки в аккуратную стопку, смахиваю пыль со столешницы. Стол теперь выглядит как рабочее место, а не свалка.

Еще два стула, стоящие спина к спине, создающие ощущение ссоры. Я разворачиваю их немного друг к другу, к воображаемому столу между ними. Теперь это место для беседы.

Я не думаю. Я чувствую. Руками, глазами. Где давит. Где пусто. Где нарушен поток. Я двигаю мебель не по плану, а по наитию. Как когда-то расставляла макеты в институте.

Швабра валяется у стены, забытая. Я работаю голыми руками. Пыль въедается под ногти, на спину выступает пот. Но внутри растет странное, тихое ликование. Хаос отступает. Порядок, мой порядок, проступает сквозь него, как рисунок на проявленной фотографии.

Я заканчиваю, отхожу к главному входу. Оборачиваюсь.

Солнечный луч теперь падает точно в центр мозаичного медальона. Он вспыхивает, играет всеми цветами. Дорожка к лестнице чистая, прямая. Кресло у стены манит отдохнуть. Стол у колонны ждет работы. Растение в углу… оно все еще грустное, но земля темная, влажная. Есть шанс.

Воздух, кажется, движется иначе. Не так затхло.

В этот момент открываются боковые двери. Входят первые клерки — мужчина и женщина в синих мантиях попроще. Они идут, разговаривая, и…

Останавливаются. Оба. Смотрят по сторонам.

— Странно, — говорит мужчина, чуть помоложе. — Сегодня здесь… светлее что ли?

Женщина, постарше, оглядывается, ее взгляд скользит по перемещенной мебели.

— И ноги не цепляются за этот проклятый ковер у лестницы, — замечает она, недоверчиво. — Его что, двигали?

Они переглядываются, пожимают плечами и идут дальше, к своим кабинетам. Их шаги теперь гулко отдаются в упорядоченном пространстве.

Я стою у стены, стараясь быть невидимой, и слушаю. В груди — смесь страха и дикой гордости. Они заметили. Они почувствовали разницу.

Потом из двери на втором этаже выходит он. Эрвин. Как всегда, безупречный, с папкой под мышкой. Он сходит по лестнице, его взгляд автоматически скользит по залу — проверяя, все ли на своих местах согласно инвентарной описи.

И его взгляд застревает. На кресле у стены. На столе у колонны. На луче света, бьющем точно в центр. Он медленно поворачивает голову, осматривая все изменения. Его лицо не меняется. Но я вижу, как мускул на его щеке напрягся.

Он замирает на месте. Потом его глаза находят меня. Прижимающуюся к стене, в грязном переднике, с лицом, испачканным пылью.

Он смотрит. Молча. Несколько секунд, которые кажутся вечностью. В его взгляде нет гнева. Нет одобрения. Есть что-то другое. Холодное, бездонное удивление. И в глубине — щемящее, леденящее понимание.

Он понял. Это сделала я. Нарушила священный порядок вещей. Сдвинула исторические ценности. Изменила поток.

Он не говорит ни слова. Разворачивается и уходит обратно на второй этаж. Его шаги звучат резко, отрывисто.

Я остаюсь одна в преображенном холле. Гордость угасает, оставляя после себя пустоту и леденящий страх.

Он не отругал. Не пригрозил параграфом. Он просто ушел. И это страшнее любой ругани.

Я подбираю швабру. Ее дребезжащая вибрация кажется теперь насмешкой.

Работа только началась. И я, кажется, только что подписала себе приговор. Красивый, гармоничный, но приговор.

ГЛАВА 3. СКАНДАЛ И ПЕРВАЯ НИТОЧКА

Локоть ударился о край стола — резко, костяшкой. В глазах на мгновение сверкнуло. Ослепив от боли. Она разлилась по предплечью тупой волной. Я крепко сжав зубы, задержала дыхание. Вдох. Выдох. Начало отпускать. Снова уловила тиканье настенных часов. Шуршание бумаг. Запах пыли.

Эрвин сидел напротив, не шевелясь. Руки лежали на столе. Пальцы прижимали развернутый пергамент. Края бумаги идеально параллельны краю стола.

Он поднял взгляд. Очки блеснули отблеском светильников, на миг скрыв глаза.

— Вы передвинули имущество Гильдии без разрешения.

Голос сухой. Без интонации. Констатация.

Я сглотнула. Комок в горле не прошел.

— Там было неудобно. Стулья мешали. Свет падал криво. Я сделала... функциональнее.

Слово прозвучало чужим.

Он не моргнул. Опустил взгляд на пергамент, провел пальцем по строчке.

— «Функциональнее» не критерий. Критерий — «согласно инвентарной описи и схеме расположения от пятнадцатой эры Светильника». Вы не имели права.

Он взял перо. Кончик ударился о стеклянный край чернильницы — звонкий щелчок. Опустил перо в чернила, вынул. Чернильная капля повисла на кончике, отяжелела, упала на промокашку. Расплылась синим кляксом. Эрвин провел пером по бланку — ровная черная линия поползла по бумаге. Чернила легли, блеснули, впитались. Осталась матовая темно-синяя полоса.

В дверь постучали. Три удара.

— Войдите.

Дверь скрипнула, подалась внутрь. В проеме показался молодой клерк. Тот, что утром говорил про свет. Он кивнул Эрвину, коротко. Его глаза, серые, метнулись ко мне. Задержались на секунду. Рванулись в сторону, уставились в книжный шкаф у стены. Он покраснел. Губы сжал.

— Господин Лордан, простите за вторжение... — Голос сорвался. Он откашлялся. — В главном холле... сегодня удивительно приятно работать. Энергия течет ровнее. Может, оставить как есть?

Тишина навалилась, стала густой. Звук собственного дыхания зазвенел в ушах. Сердце заколотилось под ключицей — тяжелые, глухие удары.

Эрвин медленно поднял голову. Посмотрел на клерка. Потом — на меня. В его глазах не было гнева. Была холодная, острая досада.

— Благодарю за сообщение. Это будет учтено.

Его голос ровный, но в нем появилась стальная нить.

Клерк кивнул, быстро вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Эрвин отложил перо. Сложил руки на столе. Пальцы сцепились, костяшки побелели.

— Уборщицу Светлоручку отстранить от работ в общественных зонах. Назначается ответственной за архивохранилище третьего уровня.

Он сделал паузу. Взгляд его уперся в стену за моей спиной, в точку над дверью.

— Там ничего двигать нельзя. В принципе.

Слова повисли в воздухе. И приговор, и странная защита.

Я кивнула. Слова застряли комом ниже горла, твердым и горячим. Горло сжалось.

— Можете идти. Завтра в семь утра у входа в архивное крыло. Вам выдадут ключ.

Он резко встал, взял со стола папку, развернулся и вышел через другую, узкую дверь в глубине кабинета, за своим столом. Дверь закрылась бесшумно.

Я осталась одна. Секунду сидела, потом поднялась и вышла в коридор через главную дверь