Марина Андреева – Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! (страница 6)

Тишину режут звуки. Не привычные. Скрип дерева где-то над головой — то ли балки, то ли шаги на чердаке. Далекий, протяжный вой, похожий на лису, но с трелью. Стук — ритмичный, металлический, доносящийся с улицы, будто кто-то всю ночь кует железо. И запахи. Сквозь щели в полу пробивается запах пива, жареного жира и чего-то кислого из харчевни внизу. Сладковатый дымок чужой травы.

Каждый звук заставляет сердце биться чаще. Каждый незнакомый запах щекочет в носу тревогой. Я вжимаюсь в стену, стараюсь занять как можно меньше места. Сундук в углу — темный квадрат, еще более черный, чем все вокруг. Он молчит.

Мысли крутятся, как белка в колесе. Завтра в семь утра в Гильдию. Швабра. Холл. Эрвин с его ледяными глазами и параграфами. Как работать? Что делать, если швабра снова врежется в стул? Если тот краснолицый маг снова начнет кричать?

Грудь сжимает паника, знакомая, как старый враг. Та самая, что накатывала перед защитой диплома, перед первым серьезным заказом. Только тогда был план. Были знания. Здесь — ничего. Только страх и непонятные правила.

Я закрываю глаза, пытаюсь дышать глубже. Не помогает.

Тогда я начинаю считать. Не овец. Детали интерьера, которые запомнила днем. Трещина на потолке в виде молнии. Пять досок в полу у окна. Ручка на двери — кованная, в виде драконьей головы. Десять скобок, держащих обшивку стены…

Шуршание.

Тихое, прямо у двери.

Я замираю. Дыхание останавливается. Шуршание повторяется. Потом — царапанье. По нижнему краю дерева. Осторожное, настойчивое.

Сердце колотится где-то в горле. Кто? Что? Горм? Нет, он бы постучал. Вор? В этом мире воры могут быть с когтями и клыками.

Царапанье продолжается. Потом тихий, жалобный писк.

Мозг с опозданием складывает картинку. Не вор.

Я медленно, не дыша, сползаю с кровати. Босиком, крадусь к двери. Пол холодный, шершавый. Останавливаюсь в сантиметре от щели под дверью. Там, снаружи, два маленьких пятнышка слабого биолюминесцентного света. Зеленоватых. Как у глубоководной рыбы.

Я опускаюсь на колени. Смотрю в щель. Вижу кончик черного носика, который судорожно шевелится. И огромное, светящееся в темноте глазное яблоко, которое смотрит прямо на меня.

Пыльник.

Он скребет дверь, тихо попискивая.

Открыть? Он же ушел вечером. Или его выгнали. А может, он привел кого-то?

Но его писк звучит так одиноко. И так похоже на тот внутренний вой, что воет у меня в груди.

Я медленно, чтобы не спугнуть, отодвигаю щеколду. Тяну дверь на себя, всего на пару сантиметров.

Он протискивается внутрь сразу. Его шерсть холодная, влажная от ночной росы. Он замирает посреди комнаты, отряхивается, и мелкие капли летят во все стороны. Потом поворачивается, смотрит на меня. Его светящиеся глаза в темноте выглядят как призрачные фонарики.

Я закрываю дверь, снова запираю щеколду. Стою, прислонившись к дереву, не знаю, что делать.

Он подходит. Не сразу. Сначала обходит комнату по периметру, тычется носом в углы, в ножки кровати, в сундук. Потом возвращается ко мне. Поднимается на задние лапки, передними упирается мне в колено. Его коготки острые, но он не царапает, просто цепляется.

Я медленно опускаюсь на пол. Он тут же запрыгивает ко мне на колени, устраивается, свернувшись клубком. Его тело холодное, но быстро согревается. Он издает долгое, дрожащее урчание — не такое, как днем. Это урчание облегчения. Или усталости.

Я осторожно кладу ладонь ему на спину, между лопатками. Мех мягкий, шелковистый, под ним чувствуются тонкие косточки. Он не отдергивается. Наоборот, прижимается сильнее, и урчание становится громче.

Сидим так в темноте. Он дрожит первое время, потом затихает. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань ночной рубашки, разливается по животу, по бедрам.

Я глажу его медленно, повторяя одно и то же движение. Шерсть под пальцами, ритмичное дыхание, тихие ночные звуки за окном — все это складывается в странный, несовершенный, но живой узор.

Страх не уходит совсем. Он отступает. Отползает в угол, как побежденный, но не убитый зверь. Его место занимает усталость. Глубокая, костная.

Прислонилась головой к стене. Глаза слипаются.

Пыльник во сне вздрагивает, дергает лапкой, издает короткий, сонный писк.

— Все в порядке, — шепчу я ему, хотя это, наверное, ложь. — Спи.

Я не знаю, зачем он пришел. Может, ему тоже одиноко. Может, в Гильдии холодно. Может, он почуял во мне родственную душу — такую же потерянную и не знающую правил.

Неважно. Он здесь. И его теплое, живое существо на моих коленях — первый якорь в этом море чужой ночи.

Закрываю глаза. На этот раз сон приходит быстро, тяжелый и без сновидений, унося с собой острые края страха. Остается только темнота, тихий храп у моих колен и слабый, фосфоресцирующий свет, пробивающийся сквозь веки.

***

Береговой рынок оглушает. Не гамом, а пестротой. Воздух густой от запахов — специй, вяленой рыбы, кожевенного дубления, свежесрезанных цветов с лепестками цвета расплавленной меди. Люди толкаются, торгуются, кричат. Над рядами парят на тонких цепях светящиеся шары, отбрасывая причудливые тени.

Я стою у прилавка с тканями и пряжей, сжимая в кулаке свой жалкий кошелек. Монеты, выданные Гормом, кажутся сейчас невесомыми. Я смотрю на мотки шерсти. Они сложены в аккуратные пирамиды. Одни — грубые, землистых цветов. Другие — тоньше, с благородным блеском, окрашенные в сочные, глубокие оттенки: цвет спелой сливы, морской волны, закатного золота. Я тянусь к мотку того самого «сливового» цвета. Шерсть под пальцами мягкая, упругая. Идеально для носков. Теплых, но не колючих.

— Прицепился глаз! Не зря!

Голос звонкий, уверенный, перекрывает рыночный гул. Я вздрагиваю, отдергиваю руку.

Парень, стоящий за прилавком, улыбается. Широко, искренне. У него темные, чуть вьющиеся волосы, собранные в небрежный хвост, и живые карие глаза, которые сразу находят мои. Он одет ярко — камзол изумрудного цвета с серебряной вышивкой по вороту, рукава закатаны, открывая сильные, загорелые предплечья.

— Это партия с северных высокогорий, — продолжает он, легко перехватывая тот самый моток. — С горных козликов, шерстинка полая внутри. Тепло держит, как печка, но дышит. Для настоящей мастерицы, — он подмигивает мне, будто мы соучастники в какой-то тайне. — Вижу, глаз пристрелявший. И руки… — Его взгляд скользит по моим пальцам, все еще в мелких царапинах от чистки сундука. — …рабочие.

Я чувствую, как краснею. Не от комплимента. От того, что он так легко прочитал мою самую сокровенную в данный момент мысль. Да, я мастерица. И да, я хочу эту шерсть.

— Сколько? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он называет цифру. У меня в горле пересыхает. Это в три раза больше, чем у меня есть.

Я показываю ему свой кошелек, открываю. Медяки тускло поблескивают на ладони.

— У меня… только это.

Его улыбка не гаснет. Она становится хитрее, деловитее.

— Новенькая, да? В городе недавно. — Не дожидаясь ответа, он берет три мотка той же шерсти и складывает их передо мной. — Давай так. Бери три по цене двух. Акция для нового, но многообещающего клиента. — Потом хватает с соседнего прилавка небольшой холщовый мешочек, набитый сухими травами. — И это в подарок. Травка сонная, запашистая. Для подушечек или саше в шкаф. Сон наладит, голова прояснится. Вижу, тебе не помешает.

Он говорит это так легко, без снисхождения. Как выгодное предложение между равными. И это предложение чертовски заманчиво. Три мотка вместо двух. И полезный подарок.

Я смотрю на шерсть. На его открытое, дружелюбное лицо. Вспоминаю ледяной взгляд Эрвина, скрипучий голос начальника-регистратора. Здесь, на рынке, пахнет жизнью, азартом, возможностью.

— А как вас звать? — спрашиваю я, уже почти решившись.

— Калеб. Калеб Вандер. Владелец этой скромной лавочки и поставщик всего самого диковинного в Гавани, — он кланяется с легкой, театральной напыщенностью. — А вас?

— Настя.

— Настя, — повторяет он, и имя звучит в его устах как-то по-новому, интересно. — Рад знакомству. Ну что, договорились?

Я высыпаю ему в ладонь почти все свои медяки. Он считает их быстрым движением пальцев, не глядя, и бросает в ящик под прилавком.

— Отличная сделка. Заходи еще, если что особое понадобится. Пряжу, ткани, заморские диковины для творчества… У Калеба всегда найдется что-то, чего нет ни у кого.

Он упаковывает мои покупки в кусок грубого, но чистого полотна, ловко завязывает узлом и протягивает мне.

Я беру сверток. Он теплый, уютный в руках. Настоящая, качественная шерсть. Моя.

— Спасибо, — говорю я, и на этот раз улыбка рождается сама собой.

— Не за что! Твори, Настя! — кричит он мне вслед.

Я ухожу с рынка, прижимая сверток к груди. В ушах еще звенит от его энергичного голоса. На губах — вкус незнакомой, но приятной специи, которой пахли травы в подаренном мешочке.

В кармане осталось три медных монеты. До следующей «зарплаты» у Горма далеко. Но у меня в руках — материал. Возможность создавать. Зарабатывать по-настоящему.

Я оглядываюсь. Калеб уже общается со следующей клиенткой, жестикулируя, смеясь. Его лавка «Диковинные Соки и Семена» ярко выделяется на фоне других.

Он обаятельный. Очень. И, кажется, он видит во мне не убогую беженку, а потенциального партнера. Или, по крайней мере, интересного клиента.