Марина Андреева – Любовь между Адом и Раем (страница 13)

– Держите форму! – крикнул Станис с порога.

Из дымки вдруг брызнули соки. Не яблочные. Кислотно-зелёные, едкие. Они шипели, разъедая земляной пол. Пахло горелой пластмассой и злостью. Моей злостью.

– Разорвите контакт! – заорал Матьис.

Я отшатнулась, мысленно хлопнув дверью перед тем потоком раздражения, что лился из меня. Гера вздрогнул и сделал шаг в сторону. Дымка схлопнулась с тихим хлопком, оставив на земле небольшой обугленный участок.

– И что, это яблоко? – спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Это концентрат ваших эмоций, – устало протёр лицо Матьис. – Вы не думали о яблоке. Вы думали о задаче, о страхе, о злости. Вы материализовали свой страх провала. Он, – кивок на Геру, – добавил горечи. Буквально.

– У нас не получается, – простонал я.

– Получается слишком хорошо, – поправил Станис. – Просто не то. Снова. Начните с чего-то нейтрального. С камня. Гладкого речного камня.

Мы снова встали. Снова провал. Вместо камня получилась крошечная, плюшевая… уточка. Ярко-жёлтая. Она пролежала на земле три секунды и растаяла, как сахар в воде.

Я застыла в недоумении. От Геры донеслось едва слышное фырканье. Что это было? Моё подсознательное желание игрушки из детства? Его насмешка?

– Прогресс, – безэмоционально констатировал Матьис. – Хотя бы не взорвалось. Продолжайте.

Час мы пытались создать камень. Получились: ещё одна уточка (оранжевая), скомканный бумажный самолётик и что-то отдалённо напоминающее гриб. Гера за всё время не проронил ни слова, но сквозь связь временами прорывалось острое, почти физическое чувство досады. Оно обжигало, как уксус.

– Хватит, – наконец сказал Матьис. – Перерыв. Станис, покажи им архивные записи о предыдущих парах. Пусть посмотрят, к чему приводит потеря контроля. Теоретическая часть никогда не вредила.

Станис кивнул и жестом велел следовать за собой. Проходя мимо Геры, я не удержалась.

– Уточка – это твоих рук дело?

Капюшон повернулся в мою сторону. Из тени чуть виднелась линия скулы.

– Нет, – прозвучало у меня в голове, сухо и чётко. – Это твоё. У тебя в детстве была такая. Ты её обожала, пока не оторвала голову, пытаясь понять, как она внутри устроена.

Я замерла. Как он… Откуда? В памяти всплыл обрывок: я, лет пяти, ревущая над обезглавленной игрушкой, а мама гладит по голове…

– Перестань лазить у меня в голове! – мысленно выпалила я.

– Самопроизвольно, – также мысленно парировал он. – Ты кричишь воспоминаниями. Тише.

Станис повёл нас вглубь здания, в помещение, похожее на библиотеку или лабораторию. В воздухе висела пыль и запах старого пергамента. На столах стояли странные аппараты – кристаллы в медных оправах, внутри которых мерцал тусклый свет.

– Садитесь, – указал он на два стула перед массивным экраном, напоминавшим мутное стекло. – Смотрите и запоминайте.

Экран ожил. Показали первую пару – юношу и девушку, держащихся за руки. Они улыбались. Картинка дрогнула, и их фигуры слились в ослепительную вспышку. Когда свет погас, на месте зала зияла идеально ровная полусфера пустоты. Ни пыли, ни обломков. Чистый лист.

Второй случай. Мужчина в плаще и женщина с факелом. Они спорили, жестикулировали. Энергия между ними закрутилась в тёмно-багровый вихрь. Он поглотил их, а затем… начал расширяться. Вихрь всасывал в себя всё: стены, факелы, кричащих людей. Остановить его смогли только семь огненезависимых, соединивших усилия. На месте крыла здания осталась воронка.

Третий случай. Пара, сидящая спиной друг к другу в пустой комнате. Они просто сидели. Дни, месяцы. Потом один из них медленно рассыпался в прах. Второй, не оборачиваясь, испарился следом.

– Камера, – тихо сказал Станис, выключая экран. – Это то, что ждёт вас в случае провала обучения. Не взрыв. Не вспышка. Тишина. Пока вы не растворитесь сами в себе.

В желудке похолодело. Гера сидел не шелохнувшись, но его пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек.

– Почему вы нам это показываете? – спросила я, голос предательски дрогнул.

– Чтобы вы поняли цену, – встал Станис. Его лицо было жёстким. – Вы – не несчастные влюбленные. Вы – оружие. И ваша задача – научиться не стрелять. Всё. У вас полчаса на переваривание информации. Потом возвращаемся в зал. Попробуем создать… чашку. С чаем. Без взрыва.

Он вышел, оставив нас наедине с призраками на экране и давящей тишиной.

Я не выдержала первой.

– Ты видел? Ты понял?

– Видел, – мысленный голос прозвучал прямо над ухом, хотя Гера не двигался с места. – Понял. Они боятся нас больше, чем мы их.

– А тот… импульс вчера. Ты слышал? «Она или твоя месть»…

Молчание затянулось. Потом он медленно повернул голову. Капюшон съехал чуть больше, и я увидел не только подбородок, но и уголок рта, напряжённую челюсть.

– Слышал, – он произнёс это вслух, шепотом, который разрезал тишину библиотеки. – Это был не Матьис. И не ректор.

– Кто?

– Не знаю. Но он говорил со мной. С Георгием. Значит, кто-то здесь знает, кто я. И знает о моих… планах.

«Месть». Значит, он и вправду что-то замышлял. И кто-то поставил перед ним выбор: я или эта месть.

– И что ты выберешь? – сорвалось у меня.

Он снова уставился в пустой экран. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня.

– Я выбрал, когда полез в горящий самолёт за тобой. Когда здесь, в темноте, делился с тобой последним теплом. Просто ты… ты не спрашивала.

От этих слов у меня перехватило дыхание. В памяти всплыло его объятие в леденящем мраке, скупые слова поддержки. Нежность, пробивавшаяся сквозь отчаяние.

– А теперь спрашиваю.

– Теперь уже поздно выбирать, – он встал, и тень от него накрыла меня с головой. – Нам осталось только одно: научиться управлять этим кошмаром. Вместе. И выяснить, кто этот третий, кто играет с нами в свои игры. Потом… потом будет видно.

Он направился к двери, но на полпути остановился, не оборачиваясь.

– И, Ксения… Чашка с чаем. Думай о чём-нибудь спокойном. О первом снеге. О звуке дождя. Не о… уточках.

И вышел, оставив меня одну с вихрем противоречий внутри. Страх боролся с чем-то новым – острым, колючим любопытством и обидной, щемящей надеждой.

Через полчаса мы снова стояли в зале. Матьис скептически смотрел на нас. Станис нервно переминался с ноги на ногу.

– Ну что, – сказал Матьис. – Попробуем чашку? Или снова устроим пожар?

Гера повернулся ко мне. Впервые за всё время. Его лицо было скрыто тенью капюшона, но я почувствовала, как он концентрируется. Связь натянулась, как струна.

– Думай о снеге, – прозвучало у меня в голове.

Я закрыла глаза. Представила первый снегопад в городе. Тихое падение белых хлопьев, гасящих все звуки. Чистый, холодный покой.

Рядом, от Геры, полилось другое чувство – глухое, тёплое удовлетворение от чашки в руках, аромата бергамота, покоя короткой передышки.

В воздухе между нами завибрировало. Запахло мокрым камнем и… и эрл греем. На полу, на указанном месте, начала проявляться форма. Неуверенно, дрожа, но уже не пульсируя. Материализовалось что-то керамическое, белое, с синим ободком.

Это длилось пять секунд. Потом чашка с легким звоном упала на бок, но не разбилась. Она просто лежала там. Настоящая. Рядом с ней дрожала полупрозрачная ложка.

Матьис замер с открытым ртом. Станис выдохнул: «Чёрт возьми…»

Я открыла глаза. Смотрю на чашку. Смотрю на Геру. Он стоял, опустив голову, тяжело дыша.

– Мы… сделали это? – прошептала я.

– Вы сделали, – поправил Матьис, подходя ближе и осторожно, как к мине, притрагиваясь к чашке пальцем. Она была тёплой. – Вы создали что-то цельное, не взрывное. Первый шаг.

Но его голос звучал не радостно. Он звучал… настороженно.

– В чём подвох? – спросил Гера, не поднимая головы.

– Подвох в том, – сказал Станис, глядя на нас с новым, непонятным выражением, – что это была не просто чашка. Это была твоя чашка, Георгий. Той самой марки, что ты пил в своём кабинете. И снег, Ксения, – он перевёл взгляд на меня, – это был снег в день вашей первой встречи на берегу залива. Когда тебе было шестнадцать.

Тишина в зале стала абсолютной. Я чувствовала, как бледнею. Мы не просто создали предмет. Мы выплеснули наружу общее, сокровенное воспоминание, даже не осознавая этого. Наша связь копала глубже, чем мы думали. Она вытаскивала на свет то, что мы пытались спрятать даже от самих себя.

Матьис медленно поднялся.