Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 71)

– Почему это происшествие так вас волнует, матушка?

– Потому что если ОНА делает предсказания, они должны исполняться!

– За это не беспокойтесь. Я уже распорядился – пьяница не доживет до утра.

Мадам Иоланда подняла веер к самым глазам.

До чего же умён её мальчик! Как тонко и глубоко он проник во весь её замысел! Не будь вокруг столько людей, она бы непременно подарила Рене преисполненный благодарности горделивый взгляд. Да, порода герцогов Анжуйских только улучшилась с притоком в их жилы арагонской крови! И Рене, несомненно, станет лучшим представителем обоих родов!

– Когда всё случится – дай мне знать. Я позабочусь, чтобы происшествие не осталось незамеченным, – тихо произнесла герцогиня и опустила веер, являя залу холодное, бесстрастное лицо.

В то же самое время – в двух шагах от мадам Иоланды и её сына – Артюр де Ришемон, протолкавшись к Алансону и сделав знак своим оруженосцам встать так, чтобы никто не смог их подслушать, зашептал герцогу в самое ухо:

– Не вижу в лице этой девушки никакого сходства с теми… ну, вы понимаете… на кого она должна быть похожа!

Полные азарта глаза молодого герцога весело сверкнули.

– Отчего же? Она мила. А ваш кузен – Луи Орлеанский – тоже, говорят, был хорош собой.

– Дурака валяете, герцог?! – раздраженно дернулся Ришемон. – Не думаю, что вам больше моего хочется быть облапошенным! От мадам герцогини ожидать можно чего угодно!

– Тише, сударь, тише!

Герцог Алансонский по-прежнему весело осмотрел зал.

– Не понимаю, что вам не нравится, Ришемон? Всё прошло – лучше не придумать! Не знаю где стояли вы, но я был прямо перед дофином и поклясться готов, что она сама его узнала!

– И что это, по-вашему? Чудо?!

– Чудом это вполне можно назвать. Но можно и голосом крови, верно?

Алансон мечтательно прикрыл глаза.

– Ах, была бы у меня армия! Уже утром герольды помчались бы в лагерь с благой вестью. И, клянусь Богом, Ришемон, вечером моих солдат было бы не остановить от сражения за своего господина.

Мессир Артюр сердито пробормотал что-то неразборчивое и посмотрел на галерею. Туда, где в отблесках факельного огня угадывались фигуры дофина и Жанны, словно намеченные красно-оранжевыми штрихами.

– Что-что? – не понял его бормотания Алансон.

– Я говорю: поживем – увидим, – отчеканил, не оборачиваясь, Ришемон.

В сумрачной галерее мир словно разделился надвое. По одну сторону – затянутые мраком окрестности, где лишь поблескивала лунным отражением река, недавно вскрывшаяся ото льда. А по другую – ярко освещённый мирок каминного зала, в котором растревоженным водоворотом кружили люди, похожие отсюда на цветной, но плоский гобелен, знакомый с детства и скрывающий некую запретную дверь. Шарль чувствовал это, не пытаясь сформировать чувства в чёткие мысли. Он знал только одно: происходит то, о чём в полную силу боялся даже мечтать. И девушка перед ним хоть пока ещё и робко, но всё же заставляла с уверенностью думать: завтра по одну сторону от него рассеется мрак, а по другую – рухнет, наконец, этот пыльный гобеленовый полог, и дверь в новую жизнь всё-таки откроется!

Жанна по-особенному бережно потянулась к его ладоням и, словно успокаивая, накрыла их своими.

Шарль задрожал, чувствуя одновременно, как перетекает в него через эти ладони новое, не испытываемое до сих пор, спокойствие. Он бы мог сравнить это с теми ощущениями, которые вызвали в нём когда-то первые материнские заботы герцогини Анжуйской. Но с тех пор он столько раз обманывался…

– Я боюсь снова обмануться, – прошептал дофин почти против воли.

Это было тайным, доверяемым только молитве и не произносимым вслух никогда.

– Ничего больше не бойтесь!

Голос у девушки уверенный, идущий будто бы из его собственной души.

– Вы – единственный законный король Франции, угодный Богу…

– Да, да, – зашептал в ответ Шарль. – Но откуда ты знаешь? Откуда?! Неужели сам Господь?! Но почему тебе, а не мне напрямую?! Кто ты?

– Голос Бога – это озарение. Оно не спускается в мир, где царят ложь и злоба, как солнечные лучи не могут осветить болото изнутри. Вас заставили жить в таком болоте, потому что вы заметны и на виду у всех. Я же не знаю ни отца, ни матери. С раннего детства меня, забавы ради, обучали ездить верхом и стрелять из лука. Но потом… я же писала в своём письме… Потом всё неясное, что жило в моей душе и волновало, обрело смысл и цель! Я давно чувствую, что призвана спасти вас и королевство, но услышала это несколько лет назад от той, которая действительно слышит Бога…

– Да, да, – снова кивал Шарль, слушая и не слыша до конца.

Слова этой девушки были сейчас всего лишь обрамлением того главного, что уже свершилось. Упоминание о написанном письме прошло по задворкам сознания слабым воспоминанием – да, что-то такое было. Но так ли уж это важно? Он – король! Вот и ответ на его молитву! И теперь, даже перед самим собой, в самые сокровенные минуты, он – ничтожный бастард, из последних сил отстаивающий свои права – может не кривя душой сказать: Господь желает, чтобы Я правил!

– Проси, что хочешь! – пылко сказал он, прерывая Жанну. – Я дам тебе всё, чтобы ты выполнила Божью волю!

Глаза девушки наполнились слезами.

– Дайте мне спасти вас, дофин. И короновать как положено.

В зале кто-то чему-то засмеялся, и Шарль вздрогнул, как от пощечины.

Быстро взглянул на Жанну – заметила ли… поняла ли? Сразу увидел – да, поняла. Но поняла без жалости, с которой понимали обычно Танги, матушка и все те, кого он считал близкими и кто, на деле, никогда не был ему ближе, чем эта девушка, понимающая всё таким, каким оно и было.

– Только я спасу вас, – добавила она.

– Да. Да. Только ты!..

Шарль крепко взял Жанну за руку и повел в зал. Все разговоры там мгновенно стихли, а все лица повернулись к ним с явным ожиданием – что же дальше?

«Это они только ради неё», – в последний раз подумал в Шарле прежний дофин.

А новый король, с лёгким раздражением на прежнего, громко объявил:

– Я верю этой девушке! И отныне во всём буду следовать одной лишь воле Господней, которая велит МНЕ быть королём!

ДИЖОН

(март 1429 года)

Недавно оструганные доски строящихся свадебных павильонов словно светились на фоне тёмной, оттаявшей под первым солнцем площади. Из окон угловой башни их было особенно хорошо видно, но у Филиппа, застывшего в задумчивости, почему-то появились странные мысли о недостроенном эшафоте.

После смерти нелюбимой Мишель, которую навязал отец, герцог Бургундский был коротко женат по мгновенно вспыхнувшей страсти, на Бонне д'Э, тоже скончавшейся два года назад в самом расцвете красоты и молодости. Оплакав и эту свою жену с чувством более искренним, чем первую, Филипп погоревал положенное время, а потом решился на новый брак, теперь уже безо всякого давления с чьей-либо стороны и безо всякой страсти. Положение холостяка, конечно, имело определённые прелести, и Филипп им не сильно тяготился, но положение герцога – несомненно более важное – обязывало его искать выгодную партию. Особенно теперь, когда политика – эта бессменная подруга любого принца королевской крови – подносила один сюрприз за другим, включая сюда и эту девицу из Домреми!

Филипп рассеянно передвинул самшитовое «зерно» на чётках, которые держал в руке.

Девица… М-да…

Ведь он отлично понимал, что от неё нужно избавиться! Но почему-то казалось, что для устранения этой чёртовой Девы вполне хватит простой её дискриминации. Теперь же всё оказывалось не так просто! Теперь её признали, и Шарль уже объявил во всеуслышание о своей готовности во всем следовать Божьему повелению. А повеление это в том, похоже, и состояло, чтобы сделать из девицы ни больше ни меньше как мощный стимул для нового рывка против англичан!

Ещё одно зерно чёток задумчиво сползло из ладони к остальным, свободно висящим под рукой. Всё-таки хорошо думается, когда эти гладкие, деревянные горошины перекатываются под пальцами в такт мыслям…

Раньше чётки принадлежали матери – мадам Маргарите – и представляли собой двенадцать одинаковых самшитовых горошин, среди которых, тринадцатым, горел каплей крови один гладко ошлифованный рубин.

Ребенком Филипп как-то спросил мадам Маргариту, зачем на самшитовых четках этот выделяющийся камень? Только ли для украшения, или для какой-то особенной молитвы? И матушка – женщина обычно слишком суровая, чтобы проявлять себя просто матерью – отнеслась к этому его вопросу совсем не так, как относилась к обычному детскому любопытству старшего сына. «Идите сюда, Филипп, – почти приказала она и подняла чётки рубиновым зерном против света. – Видите, как чист этот благородный камень. Он словно кровь, что течёт в наших жилах – так же ценен за чистоту и благородство и так же выделяется среди деревянных бусин, как выделяемся мы, наделённые властью, среди всех прочих людей. Эти чётки я оставлю вам в наследство, как вечное напоминание о том месте, которое определил вам Господь. И как напоминание об ответственности за чистоту и благородство собственной крови. Глядя на них, вы уже никогда не забудете о своём предназначении».

И вот теперь Филипп вертел материнские чётки в руках, размышляя обо всех обстоятельствах сегодняшнего дня с позиций давно усвоенного урока о том, что герцог Бургундский всегда должен думать и действовать, как владыка, равный по крови многим европейским монархам, включая, кстати, и короля английского! А действовать как владыка и принц крови означало для него не поддаваться давлению обстоятельств, но использовать их с максимальной выгодой!