Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 57)

«В конце концов,– убеждал себя Шарль, – я волен выслушивать различные мнения и, опираясь на них, искать какое-то приемлемое решение: на то у короля и советники!». И Ла Тремуй, как ловкий царедворец, мгновенно уловил эти настроения в короле-дофине, мучающемся и своим двойственным положением, и полной, как ему казалось, безысходностью.

– Драгоценная моя, – прошептал Ла Тремуй ночью, привалясь к самому лицу жены, – я хочу устроить приём в честь дофина, уповая главным образом на вашу помощь.

– В чём именно?

– В поднятии его настроения, разумеется! Скучная Мари Анжуйская после рождения сына стала ещё скучнее, и, если вы заметили, наш дофин уже давно провожает недвусмысленными взглядами каждую более-менее привлекательную фрейлину.

Мадам Катрин холодно взглянула на мужа. Но он, предваряя негодующие слова, готовые сорваться с её губ, быстро договорил:

– Ваша красота – это воздействие совсем иного порядка. Глядя на вас о грехе уже не думается. Хочется быть лучше во всём и – что самое главное – угождать вам, дорогая, в чём угодно, не раздумывая, лишь бы вызвать удовольствие на вашем лице!

– Хорошо. Я поняла вас, – подавив усмешку сказала мадам Катрин.

Ей бы следовало залепить сейчас супругу хорошую затрещину. Но поднятая над покрывалом ладонь только проползла по его щеке, имитируя ласку.

Когда-то, проснувшись ранним утром в день свадьбы с Ла Тремуем, эта женщина, так восхищавшая своей независимостью самого Жана Бургундского, дала себе слово никогда и ни в чём не показывать того презрения, которое она испытывала к будущему супругу. «Я ему многим обязана, – размышляла мадам Катрин, – и в известной ловкости ему не откажешь. А если у мужчины находится хотя бы пара плюсов, его уже можно терпеть. Что я и стану делать, потому что в наши тяжкие времена вдове, пусть даже и богатой, ничего другого не остаётся».

С тех пор она исправно играла свою роль. И даже если господин Ла Тремуй о чем-то и догадывался, упрекнуть супругу ему было не в чем.

Не нашлось повода для упрека и на этот раз. Появление мадам Катрин перед дофином получилось эффектным: её наряд и всё последующее поведение были продуманы до мелочей, а речь приветлива настолько, что Шарль совсем раскис и на заданный небрежно – почти наивно – вопрос «Почему же всё-таки невозможно договориться с Филиппом Бургундским?» ответил с игривой усмешкой: «Отчего же невозможно, мадам? Только попросите, и при этом дворе не останется для вас ничего невозможного»…

– Умница, умница!!! – восторгался Ла Тремуй, сжимая её в объятиях после приёма. Но мадам Катрин смотрела на всё менее оптимистично.

– Дождитесь сначала приезда герцогини, а потом празднуйте победу, друг мой, – сказала она, отлично зная цену обещаниям, которые даются под воздействием минуты. – Как только Шарль и при герцогине начнет говорить так же, как без неё, считайте, что он уже повзрослел и в матушке больше не нуждается.

– Ах, хорошо бы! – Ла Тремуй зарылся носом в распущенные волосы жены. – Почему вы, дорогая, не из тех прорицательниц, которых натащила ко двору эта Анжуйская мадам? Я бы дорого дал, чтобы слова ваши сбылись.

Но прошло совсем немного времени, и сбылись совсем другие слова мадам Катрин.

– Как вы были правы! – почти стонал неделю спустя Ла Тремуй. – Не успела приехать эта «матушка», как все наши усилия пошли прахом. Она, как собака – сразу чует, где какой крот копается. Шарль вчера смотрел на меня, как на какого-то ничтожного раба, который плохо почистил его лошадь, а ведь совсем недавно говорил, что только я его и поддерживаю! Что делать – ума не приложу! Если так пойдет и дальше, нам с вами придется искать другой двор и самим договариваться с герцогом Филиппом…

Вести из Орлеана приходили тревожные, и мадам Иоланда, не желая отвлекаться ни на что другое, вернулась в Шинон надолго. Сначала она вплотную занималась отправкой подкрепления для Жана Бастарда, а потом – после «селёдочного» разгрома – как будто это могло чем-то помочь, с удвоенной энергией стала привечать всевозможных прорицателей и кликуш.

– Все они твердят о каком-то чуде, которое якобы нас спасет! – возмущался Ла Тремуй. – Но чудес не бывает! Спасают только ум, трезвый расчёт и тонкая политика, но никак не полоумные болтуны! Кто такой, к примеру, этот Паскераль?! Откуда он взялся?! Она говорит – монах-францисканец, весьма сведущий в теологии. Ну и что?! Неужели только одно это даёт ему право одурманивать короля старыми сказками о некоей Деве, которая явится, чтобы всех нас спасти?

– А дофин верит? – поинтересовалась мадам Катрин.

– Ещё бы!

– Так подсуньте ему какого-нибудь своего прорицателя, который предречет успех от чего-то другого, что выгодно именно вам.

Ла Тремуй немного подумал, но потом кисло скривился.

– Нет, боюсь, это невозможно. Мадам герцогиня никогда ничего не делает без дальнего прицела и наверняка предусмотрела такую возможность.

Он побарабанил пальцами по основанию глубокой оконной ниши, на которую опирался во время разговора, и вдруг вспомнил о странном поручении, данном ему когда-то королевой Изабо. Подумал – не рассказать ли об этом жене, но тут же решил, что не стоит. Лучше потом, когда его давние подозрения, подкрепленные нынешними событиями, полностью оправдаются. Поэтому, поразмыслив ещё немного, Ла Тремуй ограничился лишь туманным намеком:

– Нет… Уж если все её кликуши твердят о Деве, значит, где-то эту Деву уже готовят. И если это так, то более глупого действия от её светлости я не ожидал.

– Думаешь, она способна на такое?

– Почему нет? Хотя всё это мне только на руку. Как только «Дева» явится, тут же буду требовать от парламента всех проверок, какие только возможны, и обязательно добьюсь разоблачения.

– Стоит ли? Может, в этом случае умнее подыграть?

Но Ла Тремуй, словно глядя куда-то внутрь себя, отрицательно покачал головой.

– Нет, мадам. Если герцогиня даст дофину чудо, которое его спасёт, мне при этом дворе места не останется.

– Но если не останется и самого двора, это будет ещё хуже.

– Не беспокойтесь, дорогая, втайне я предпринял кое-какие шаги и через епископа Бовесского точно знаю, что Филиппа к переговорам склонить можно. Он, конечно, поломается для вида, но, учитывая аппетиты герцога Глостерского, абсолютной победы англичан его светлость тоже не жаждет… Давайте пока дождёмся действий от герцогини, раз уж она мешает нам действовать самостоятельно. А потом помешаем ей.

Долго ждать Ла Тремую не пришлось. В самом конце февраля двор взбудоражило письмо от Бастарда Орлеанского, в котором тот сообщал о «некоей Деве», которая, по слухам, едет в Шинон, пересекая «самым чудесным образом» вражеские территории. Мадам Иоланда при этом хранила удивляющее всех молчание. Но президент счётной палаты Шарль Симон как-то обмолвился, что по устному соизволению её светлости в замок срочно созваны почти все военачальники королевской армии: Луи Бурбонский, де Ре, Ла Ир, недавно выпущенный из английского плена Жан Алансонский и даже смертельно обиженный Артюр де Ришемон.

– Мадам готовит военную операцию? – насмешливо спросил Ла Тремуй.

Но в ответ услышал:

– Её светлость желает обсудить вопрос о Деве. Вы ведь уже знаете о ней, ваша милость?

– Знаю, – процедил сквозь зубы Ла Тремуй.

И поспешил к дофину.

Шарля он застал в самом распрекрасном настроении, явно не в первый раз перечитывающим письмо Бастарда.

– Вы слышали, Ла Тремуй, нас ожидает чудо! – воскликнул дофин, едва советник появился на пороге. – Хотите почитать, что нам пишет Дюнуа? Прочтите, это очень воодушевляет.

Ла Тремуй с поклоном принял письмо.

– Я, конечно, прочту, ваше величество, но слухи у нас опережают любую почту, поэтому вряд ли узнаю что-то новое для себя.

Он прочел несколько первых строк и с усмешкой отбросил письмо.

–… Мы должны трезво смотреть на вещи. Даже если предположить на мгновение, что эта девушка обладает каким-то сверхъестественным даром убеждения и смогла заставить нескольких вельмож поверить в себя как в спасительницу, она все равно останется простой крестьянкой. В лучшем случае её можно воспринимать, как ту же Катрин Ла-Рошель – эту монахиню-кликушу, так обласканную мадам герцогиней, вашей матушкой – но никак не чудом, и, уж конечно, не Божьей посланницей.

– Не разочаровывайте меня, Ла Тремуй, я слишком долго ждал какого-нибудь знамения.

– Я всего лишь предостерегаю. Многочисленные прорицатели, которыми наводнила Шинон герцогиня Анжуйская, в глазах Европы большой чести вашему двору не делают. Но они хотя бы не величают себя спасителями вашего величества и Франции. А против этой девушки поднимется целая волна протеста, который начнут в английском парламенте, а продолжат в Риме. И первым обвинением, которое полетит в её адрес, будет обвинение в ереси и колдовстве!

Шарль задумчиво посмотрел на письмо.

«Рим… Европа… Разве могут правящие там понять, что значит быть никем в стране, корону которой родная мать отдала другому? Само собой, они поднимут вой и крик, которые не осмелились поднять, когда победоносный король Гарри заявил, что ему послана благодать Господняя. Но Гарри умер, и почему бы Господу не обратить взор на кого-нибудь другого? Чем я хуже, если и по праву рождения, и по самой своей судьбе должен стать Его помазанником?!».