Марина Алексеева – Селенейр и другие хроники (страница 5)

— Ты про Ирландию? — уточнил Артём.

Гарри кивнул.

— В жилах лордов этого замка течёт ирландская кровь. Я хочу знать, кто и когда пришел первым.

Я замер. В моей старой амальгаме шевельнулось что-то древнее. Я вспомнил. О, как я хорошо это помнил.

— Хорошо, — сказал я. — Садитесь. И не вздрагивайте, когда услышите плач. Его нельзя ничем заглушить, даже толстыми стенами замка.

Смотрите. Смотри, наследник. Это было много-много лет назад.По пыльной дороге к замку подъезжала карета, в которой сидела женщина — юная леди Мэри. Ее выдали замуж за лорда. Она была ирландкой из древнего рода ОНиллов. Бледная, рыжеволосая, с зелёными глазами. С ней приехала нянька Бриджит – горбатая, беззубая, с руками, похожими на корни старого дерева, старуха. Слуги шептались по углам:

— Не надо было её звать, она же ведьма, — говорили одни.

— Не ведьма, — отвечали другие. — Хуже. Она знается со старинными белыми и черными силами.

В первую же ночь Бриджит обошла все комнаты замка. В каждой она ставила блюдце с молоком и бросала на пол горсть овса, приговаривая:

— Для вас, маленькие. Для вас, кто живёт в щелях и нишах. Вас кормлю, чтобы не пакостили.

Слуги крестились, натыкаясь в углах на блюдца и рассыпанный овес. Лорд смиренно качал головой. Он не запрещал вольности няньки, не выгонял ее. Очень уж бледная и печальная была Мэри, того и гляди умрет. Ирландские жёны вообще часто умирали от тоски по родине.

На седьмую ночь в замке впервые заплакал ребёнок.Только детей в замке не было.Плач доносился из-за стены. Он был заунывный, баюкающий, но какой-то неправильный, будто плакал взрослый, притворяясь младенцем.

— Банши, — прошептала Бриджит, прислушиваясь, — Она пришла.

Лорд рассмеялся.

— Бредни. В Англии нет банши.

— Ваша жена ирландка, сэр. Банши приходит туда, где течёт ирландская кровь. Она знает, кто умрёт в этой семье следующим.

В ту ночь лорд не спал. Он сидел с ружьём у камина, прислушиваясь к плачу и ждал. Он сам не знал, что ждал и для чего взял ружье. Банши плакала до рассвета. А через неделю умер лорд. Он упал с лошади на ровном месте. Лекарь сказал, что сердце остановилось до падения.

Мэри осталась одна. Молодая вдова. Беременная. В чужом замке на чужой земле. В окружении духов, которых принесла с собой в приданое и которые жили здесь всегда. И тогда Бриджит взяла все дела в свои руки. По сути она стала домоправительницей. Прежде всего позаботилась о безопасности. Обошла замок с горящим можжевельником, читая молитвы на родном языке. Затем закопала под порогом железный нож, чтобы злые люди и духи не могли войти. С теми духами, которые не были злыми, Бриджит умела договариваться.

Однажды в полночь в дверь постучали. К удивлению Мэри, постучали не в ворота замка, а в дверь её спальни. Три удара. Размеренных, как удары сердца.

— Не открывай, Мэри, — прошептала Бриджит.Но дверь открылась сама. На пороге стоял Дуллахан. Всадник без головы. Высокий, в чёрном плаще. Свою собственную голову он держал под мышкой. Лицо молодое, красивое и страшное одновременно. Глаза хаотично вращались и смотрели по ту сторону пространства.

— Ты носишь ребёнка с ирландской кровью — сказала голова, не шевеля белыми губами. — Он будет последним из твоего рода, если я захочу.

— Чего ты хочешь взамен? — гордо выпрямившись и сдерживая слезы, как истинная дочь клана ОНиллов, спросила Мэри.

— Договора. Я охраняю границы между живыми и мёртвыми. Ты и потомки должны признать моё право и тогда я буду обходить замок стороной.

— А если нет?

Голова улыбнулась:

— Тогда я приду за ребенком, как пришёл за твоим мужем.

Договор был заключён.Ребёнок родился здоровым, а когда подрос, мать и старая Бриджит научили его каждую ночь перед сном класть на подоконник кусок хлеба и соль для дуллахана, чтобы тот больше никогда не приходил и не стучал в дверь.

А еще в замке жил Чёрный Пёс. Никто не знал, откуда он пришёл. Может, ирландским туманом занесло. А может, он всегда был здесь, просто спал между стенами, как я иногда сплю между слоями времени.Он появлялся у кровати умирающего. Огромный, размером с телёнка, с шерстью чернее смолы и глазами как раскалённые угли, молча ложился на пол у изголовья и ждал, пока душа не отделялась от тела. Тогда он вставал, широко зевал и растворялся в воздухе.Страшно? Да. Но Пес никогда не убивал сам. Он был просто вестником. Тяжёлым. Неотвратимым.

В отличие от Лианан Ши, которая появилась значительно позже в замке и оказалась самой опасной из сущностей.

Когда же это было? Или будет? Опять слои времени перемешались во мне. Не обессудьте, если я нарушу хронологию.

Лианан Ши явилась к молодому лорду. Он считал себя поэтом, мечтал о славе, но писал довольно плохие сонеты. Лианан была прекрасна: белокожая, темноволосая, с чувственными красными губами. В одну из дождливых ночей она постучалась в окно его спальни и спросила:

— Хочешь ли ты быть великим?

— Да, — не задумываясь ответил глупец.

— Хорошо. Я дам тебе вдохновение. Но взамен ты отдашь мне жизнь.

— Когда?

— Не сразу. По капле. По стиху. По ночи. Но всю.

Он согласился.Три года лорд писал гениальные стихи. О них говорил весь Лондон. Его приглашали в салоны, дамы падали в обморок, читая его гениальные строки, критики называли новым Шекспиром.А по ночам Лианан Ши садилась на край его кровати и пила жизнь – медленно, смакуя, давая взамен вдохновение. Каждое написанное четверостишие стоило месяца жизни. Каждая строка — недели.Наконец, истощенный и седой, с глазами старика, он умер в расцвете славы при написании своего самого прекрасного сонета.

Я с тревогой посмотрел на притихших ребят. Гарри устремил взор в потолок с лепниной. Артем задумчиво смотрел в окно.

— Гарри, скажи правду – ты же не пишешь стихи?

— А разве Лианан Ши еще здесь? — встрепенулся он в ответ. Я промолчал.

— Она редко приходит. Но если ты начнёшь писать стихи — она придёт. Не начинай писать стихи.

Гарри нервно усмехнулся:

— Вот еще, стихи писать! Я лучше замок ремонтировать буду.

Гарри замолчал, но что-то изменилось в его лице. Появилась решимость, которая появляется у человека, когда он перестаёт бояться и начинает думать рационально. Он медленно встал. Подошёл к камину. Положил руку на каменную полку, где когда-то лежал меч первого лорда этого старого-старого замка.

— Артём, — сказал он ровно. — Я завтра звоню подрядчикам.

Артём поднял бровь.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Понимаешь, этот замок — мой дом. Здесь жили мои предки. Здесь живут те, кто заключил с ними договор. Я договор пролонгировал. Я буду жить здесь.

— С ума сошёл, — констатировал Артём с восхищением.

— Возможно, — кивнул Гарри. — Но этот дом мой, даже если мы оба с ним сумасшедшие. И я хочу, чтобы он стоял ещё пятьсот лет. Что бы в нем кипела жизнь и не только призрачная. Как при тех лордах, чьи портреты смотрят с этих стен.

Он обвёл взглядом зал.Длинные столы. Возвышение для лорда. Гобелены с родовыми сюжетами — охота на кабана, битва при Креси, возвращение из России. Оружие на стенах — мечи, алебарды, арбалеты. Гербы с выцветшими девизами.

— Я закажу свой портрет, — сказал Гарри улыбнувшись. — Пусть висит рядом с прадедами. Представляешь, Артем: молодой, наглый я, который не побоялся подписать договор с нечистью.

Артём подошёл к другу, хлопнул его по плечу и подмигнул:

— Тогда я приеду к тебе в гости на Рождество. С подарками для банщика.

— С мылом?

— С самым лучшим мылом, которое найдётся в Лондоне.

Они рассмеялись, обнявшись.Мне было отрадно, что в этом смехе не было и капли страха. Было что-то другое. Жизнь. Торжество жизни над мраком, над кошмарами, над плачем Банши и зелёным светом из глазниц того, кто охраняет. Это был смех живых.

Они подошли ко мне. Гарри взял в руки синюю ткань — ту самую, в которую Эдгар завернул меня пятьсот лет назад. Аккуратно, бережно, не торопясь, Гарри накрыл меня.

— Спасибо, Селенейр, — сказал он. — Ты рассказал нам правду. Даже когда путал прошлое с будущим. Отдохни до нашего возвращения.

Я онемел от неожиданности.Никто никогда... Слышите?!! Никто не благодарил меня. Меня открывали, меня спрашивали, меня боялись, меня ненавидели. Но никто не благодарил.И никто никогда не накрывал меня так, как сделал это Гарри. Осторожно. С уважением.Я слышал, как удаляются их шаги по каменным плитам. Скрипнула дверь. И снова тишина.Я опять остался один. В самом большом зале старого забытого замка. Среди гербов, оружия, гобеленов и портретов тех, кто уже ничего не может сказать.

А я могу рассказать многое.Я — волшебное зеркало Селенейр.Я очень старый. Я путаю прошлое с будущим. По ночам на мне выступают серые слёзы ртути. Но сегодня я не чувствую привычной тоски. Я чувствую, как ткань – синяя, мягкая, уютная лежит на мне, как рука друга. Может быть, это и есть жизнь?Не в том, чтобы ничего не бояться. А в том, чтобы бояться, но идти вперёд и делать. Не в том, чтобы изгнать всех духов. А в том, чтобы договориться с ними. Не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы иметь возле себя того, кто накроет синей тканью и скажет: «Спасибо».Я слышу, как за окном насвистывает ветер — по-ирландски, по-японски, по-английски, по-русски, по-чукотски, на языке тех, кто ушёл в небо и тех, кто только собирается прийти.

Жизнь. Она возвращается. Завтра Гарри начнёт ремонт. А потом сюда начнут приходить гости.А я буду стоять в зале, накрытый синей тканью.И дремать.И видеть сны. О том, как Эдгар гладит мою раму и улыбается. О том, как Гарри вешает свой портрет среди предков. О том, как Артём приезжает на Рождество с мылом для банщика.Возможно, я перепутаю прошлое с будущим, потому что я очень, очень старое зеркало и время во мне давно перестало быть прямолинейным.