Марина Ахмедова – Легкий сборник (страница 3)

Загорелись фары – легковая колонна продвинулась вперед на десяток метров, на минуту все вокруг озарилось, и в пучке холодного света очередь ожила лицами, сутулыми спинами. Сережа успел хорошо рассмотреть людей, стоявших возле него. Парня лет двадцати пяти со светлыми волосами, забранными под бейсболкой в хвост. Молодых женщину и мужчину. Сначала он принял ее за беременную, но разглядел ручки, торчащие из слинга. Вид этих слабых безвольных ручек, вырванных на миг из темноты, поразил Сережу.

– Алексей, – представился парень с хвостом, вглядываясь сощуренными от резкого света глазами в лицо Сережи. – Два дня стоять, – предупредил он. – Я тоже только подошел. Тут советуют держаться по четверо. Я с Инной и Пашей сконектился. – Он показал на пару. – Будешь четвертым?

– Привет, ребята, – сказал Сережа, приподняв плечи – этим движением он с детства демонстрировал дружелюбие. – Сергей. Реально два дня стоять?

– Ну, сутки – точно, – отозвался хмурый Паша.

Легковая колонна снова встала. Фары погасли. Сзади подошла еще группа теней. В спину подул степной пронзительный ветер. Сережа надвинул капюшон, ссутулился, смежил веки и так простоял, наверное, с час. Несколько раз он вздрагивал, когда кряхтел ребенок или причитающим голосом что-то говорила Инна, приходил в себя, но быстро возвращался в сонное оцепенение. Спина от холода стала каменной. В таком полуотключенном состоянии в Сережину голову заходили разные мысли – например, о том, что камни все чувствуют, и холод, и жар, но не могут сказать, не могут пошевелиться…

– Пойдем в степь. – Алексей тронул его за плечо. – Разожжем костер. Дубак.

– А очередь? – пробормотал Сережа.

– Она не двигается, – услышал он голос Паши.

– Мы только на обочину отойдем, – проговорил Алексей. – Оттуда хорошо все видно. Один из нас будет дежурить.

Они вышли из очереди, запомнив впереди стоявшего мужчину с черным чемоданом с красной стрелой. Очередь поредела, потеряла плотность, люди разбрелись по степи. Одни сидели на земле, другие там же укладывались спать.

Алексей достал из рюкзака колотые поленья, бумагу и спички.

– Ты это с собой притащил? – удивленно спросила Инна.

Она сидела на земле скрестив ноги. В темноте выделялась розовая подошва ее кроссовок. Ребенок спал, свесив тонкие ручки.

– Для Шивы, – ответил Алексей. – Хотел на земле Казахстана разжечь благодарственный костер. Если туда попаду.

– Ты – шиваит? – с интересом спросил Паша.

Алексей кивнул, Паша промолчал.

Зашипели поленья, плавя темноту, которая здесь, над степью, казалась маслянистой, нефтяной. Алексей снял бейсболку, оранжевые блики пробежали по его залысинам. Да ему все тридцать пять будет, подумал Сережа. Под расстегнутой длинной курткой Алексея краснела жилетка.

– Ты получил повестку? – Паша прямо посмотрел в глаза Сереже.

– Нет, я не военнообязанный, – с готовностью отозвался Сергей, приподняв плечи.

Знакомясь с новыми людьми, он всегда демонстрировал дружелюбие. Считал, что так и должны вести себя современные прогрессивные люди. Чем шире сетка контактов, тем выше твои котировки.

– А ты? – спросил он Пашу.

– Служил, повестка пока не приходила.

– А я просто запаниковал. – Алексей выдал смешок.

– И правильно сделал, – заговорила Инна. Черный пепел от горевшей бумаги мошками вился у ее тонкогубого лица. – Помоги себе сам – вот как это называется!

Ребенок в слинге закряхтел. Сережа с новым изумлением смотрел на эти ручки, барахтающиеся в черно-рыжем воздухе. Он поверить не мог в то, что младенец находится прямо здесь, в этой пронизанной холодом чужой степи.

– Инн, – осторожно заговорил Паша, – давай я найду машину, поспишь там.

– Я тебя не оставлю! – нервно сказала она.

– Он замерзнет. – Паша потер высокий лоб под щетинящейся челкой.

– Ему тепло, он со мной, – отрезала Инна.

Она уставилась на огонь. Паша долго умоляюще смотрел на нее, она не отвечала, но по лицу было видно – знает, что он смотрит. Сереже показалось, он сейчас наблюдает нехорошую семейную сцену. Он отвернулся в сторону, в самую темь, в самую степь. Холодная каменная стена ночи стирала границу между небом и землей. Когда Сережа вернулся глазами к костру, Паша все еще умоляюще смотрел на Инну.

– Что?! – раздраженно спросила та.

– Я просил тебя остаться в Москве, я просил тебя не ехать, – тихо проговорил Паша.

– А я просила тебя уехать! – крикнула она, выделив слово «тебя». – Я просила тебя уехать еще в марте, в апреле. Я просила тебя уехать в конце феврале! Для тебя было важней, что скажут твои родственники. Ты поставил их мнение выше жизни своего ребенка. – Последние слова Инна проговорила режущим голосом, давая понять, что такое отношение к ребенку – кощунство. – «Время выбрало нас, будем достойными его выбора – защитим родину!» – передразнила она кого-то. – В чем? В чем достоинство? Позволить власти решать, жить тебе или умирать? О какой чести говорят они – эти вурдалаки? Они никогда меня не любили, я всегда это чувствовала, – выдала Инна жалобным голосом и ненадолго замолчала, а потом режущим шепотом добавила: – Они убивают младенцев!

Ее собственный младенец расплакался. Паша встал и, бросив «Пойду искать машину», – растворился в темноте.

Без него с этой чужой женщиной Сергею стало еще неуютнее, тем более что Инна какое-то время после ухода Паши вываливала на них подробности своей личной жизни.

Ее свекровь – женщина, родившая и воспитавшая Пашу, вложившая в него время, силы и средства, – страшный человек. Она готова отправить родного сына на смерть ради каких-то иллюзорных ценностей. Ради какой-то родины. Ей плевать, что ребенок Инны останется без отца.

– Будь проклята такая страна, – сказала Инна. – Они убивают младенцев.

Сережа страдал. Инна через костер смотрела прямо на него, и он думал, что следует что-то сказать в ответ на ее признания, но он всегда боялся таких женщин, ему было холодно, он хотел спать и не мог сейчас быть максимально любезным. В высшей точке дискомфорта, когда Инна замолчала и продолжила давить на него застывшим взглядом, Сергей произнес:

– Я нормально отношусь к России, но ненавижу государство – это максимально точное описание набора моих эмоций.

– А я просто запаниковал, – хмыкнул Алексей. – Я вообще паникер.

– Я не хочу убивать, – сказал Сережа.

Где-то высоко в бездне неба застрекотал вертолет. Они посмотрели вверх. Дождь, которого Сергей не замечал, мелкими каплями забрызгал его лицо.

– Они всех нас перебьют, – сказала Инна. – Завтра они огласят результаты своих проклятых референдумов, и частичная мобилизация превратится во всеобщую.

Небо было уже чужим, уже казахским. Мысль о том, что придется провести под ним ночь, казалась Сереже невозможной, хотя он уже был здесь, в этой степи, и ночь уже наступила. И Сережа вдруг понял: право думать о ночи здесь как о невозможной оставляет за ним его уверенность в том, что он может прямо сейчас встать и уйти. Дойти до конца очереди, взять дежурящее там такси, доехать до аэропорта за любые деньги, улететь в Псков, оттуда – на автобусе до Великих Лук, пешком до деревни. Он может уже завтра быть там, спрятаться в глуши лесов. «Соседи сдадут, – прервал он свои мысли. – Там тем более одни зомбаки».

Его мысли прервала Инна.

– Они убивают младенцев, – снова сказала она, погруженная в разговор с самой собой. – Они всех нас заставят убивать.

Сергея донимали ее слова и ее голос. «Нас всех заставят убивать, – беззвучно повторил он за ней, глядя в черную плиту неба, спрессованную в ночь. – Но я не хочу». Впрочем, в глубине души Сережа был уверен – если придется воевать, его убьют в первый же день. Он не сможет себя защитить, даже если захочет. Не умеет. Не учился. Не воспринимал и не принимал деятельность такого рода. Ему ближе буддистское – «Не убей даже комара». Отправь Сережу на фронт, его имя окажется в первой сводке потерь. Но, с другой стороны, эту свою неспособность защитить себя, в глубине души признаваемую слабостью, в уме Сережа все-таки связывал исключительно с той же первопричиной – нежеланием убивать. Желай он убить, он был бы сильней. Но он не желает, и вследствие этого он вот такой. Для какого-то слабый, а для себя – сильный.

Вернулся Паша. Сел у костра, обхватив руками колени. Инна не обернулась на него.

– Не нашел машину? – участливо спросил Алексей.

– Как узнают, что с младенцем, никто не хочет пускать, – ответил тот.

– У нас очень тихий младенец… – Голос Инны ввинтился в черную плиту неба.

Паша бросил на нее пронзительный взгляд. Костер шуршал, щелкал. Алексей поднялся и, сказав: «Я сейчас», на миг растворился в темноте, но дорогу осветили фары ехавшей по встречной полосе машины, и Сергей увидел его, шагающего по-мальчишески подпрыгивающей походкой уже у обочины.

В ряду легковых завелся внедорожник, выехал на встречную полосу, перегородив ее. Подъезжавший «опель» резко развернулся в сторону степи. Его фары облили светом пешую очередь. Сережа нашел глазами Алексея, тот стоял у какой-то машины и, молитвенно сложив под подбородком руки, наклонялся к водительскому окошку. Благодарно кивнув, он пошел к следующей.

Раздались грубые мужские окрики. Начали зажигаться фары во всей автомобильной цепи. Из машин выскакивали люди, толпа обступила «опель». Его двери открылись, из него вывалились крепкие мужчины. Хор мужского ропота пробил женский вопль: «Ой-ёй-ёй!» Толпа, шумя, сжалась вокруг «опеля», и вдруг кто-то из ее центра угрожающе крикнул, толпа трусливо развалилась на две части. Окрик эхом выстрела раскатился над степью. К водителю «опеля» подскочила женщина в розовой жилетке и толкнула его. Тот в ответ толкнул ее, и она, удивленно вскрикнув, отлетела в остатки толпы с легкостью тряпичной куклы. Руки подхватили ее. Сергей увидел, как кто-то из мужчин пнул водителя. Тот рванул грудью в толпу: «Я тебя порву сейчас!» Завязалась потасовка. «Не проедешь, сука! – визжала, как Сергею казалось, та же женщина. – Зовите полицию!»