Марин Монтгомери – Тайное становится явным (страница 30)
Я прижимаю подушку к лицу и испускаю дикий, яростный крик, затем бросаю ее на кровать. Сжав кулаки, я изо всех сил колочу по подушке, без перерыва наношу один удар за другим.
Под конец немного успокаиваюсь. Чувствую себя опустошенной, как выжатый лимон. Понимаю, что вся эта ложь, вся эта несусветная чушь, которой меня пичкают все, кому не лень, полностью истощила мои силы.
Совсем не так я представляла себе свою жизнь. Одна мысль о том, что мне приходится проверять почту Ноя, уже выводит меня из себя.
Я размышляю, что мне стоит ответить – и стоит ли делать это в принципе. Не хочу, чтобы Ной знал о том, что я видела ее письма.
Может, мне стоит пригрозить ей запретительным ордером?
В какой-то момент я говорю сама себе, что она не заслуживает того, чтобы столько о ней думать. Призываю себя отвлечься от этих мыслей, прекратить их развивать. Объясняю себе, что так всем будет только лучше.
Пытаясь переключиться, я беру в руки телефон, но тут же возвращаю его на место. Элли сказала, что ее мобильный сломался, так что звонить ей не имеет смысла. Да и сейчас поздняя ночь, и где бы она ни была, будить я ее не хочу.
Глава 19
Мы живем на четвертом этаже. Я начинаю выдыхаться уже на втором лестничном пролете, а, вваливаясь в квартиру, вообще с трудом перевожу дыхание.
Диана лежит в отключке на диване, завернувшись в покрывало. Храпит она при этом, как лошадь, да еще и в соседней комнате шумит забытый телевизор. Я переворачиваю все вверх дном, пытаясь отыскать пульт, и в конце концов обнаруживаю его в пустой пачке из-под чипсов.
В голову лезут тоскливые мысли. Интересно, каково это – когда у тебя есть мама, которой можно пожаловаться? Рассказать о своей жизни?
Хотя бы приемная.
Свою родную мать я почти не помню. Последний раз я видела ее в семь лет – так что, выходит, без нее живу уже дольше, чем жила с ней. Да и, честно говоря, последние мои воспоминания о ней не из счастливых.
Я решаю проверить, как там мальчишки. К счастью, все в порядке – оба мирно спят в кроватях, так что я выключаю ночник, примостившийся на истрепанном жизнью комоде, и собираюсь выйти из комнаты. И тут же наступаю на игрушечный монстр-трак. Вспомнив все известные мне ругательства, я, хромая, все-таки покидаю комнату и закрываю за собой дверь, сжимая в руках проклятую машинку. И хотя мне до смерти хочется швырнуть ее в окно, я сдерживаюсь и аккуратно кладу ее на кухонную стойку.
Наконец-то у меня появилась реальная возможность разложить матрас и лечь спать. Так я и делаю – сворачиваюсь клубочком под одеялом и прикрываю опухшие веки. На глаза тут же наворачиваются слезы. Я лежу и беззвучно плачу, пока меня наконец не утягивает в сон.
Просыпаюсь я от болезненного пинка в плечо. И только глубже зарываюсь в одеяло.
– Просыпайся, – хрипло командует Диана. – А ну вставай!
Еще один толчок – в этот раз посильнее. Приоткрываю один глаз и натыкаюсь взглядом на босую ногу Дианы, которая стоит прямо перед моим носом.
Я издаю протестующий стон.
– Во-первых, юная леди, почти полвосьмого утра. Во-вторых, я хочу, чтобы ты вечером сходила обналичить чек.
Больше всего мне хочется зажать уши, чтобы не слышать этого злобного гундежа.
– Почему ты сама не сходишь? – сонно бормочу я.
– У меня на счету овердрафт.
– А занять ты не можешь?
Диана пинает меня пяткой.
– А ты не можешь заткнуться и сделать то, что тебе велено? Да боже ж мой, я тебе крышу над головой дала, а ты ведешь себя как последняя дрянь.
– Хорошо, – вздыхаю я, откатываясь от нее подальше. – Только замолчи уже.
Бывает Диана, которую еще можно переносить, а бывает и ее похмельная версия. Сейчас я попала на краткий промежуток времени под названием «сразу после запоя, но до того, как она успела снова принять». Иначе говоря: когда она наиболее раздражительная и злобная.
– А что случилось с твоими волосами? – присвистывает Диана. – Твой дружок-идиот обкорнал тебя посреди ночи, чтобы вы могли играть близняшек?
– Нет, по-моему, это кто-то из мальчишек. Сказали, что ты следующая на очереди.
Я все жду, что мне вот-вот прилетит затрещина, но мне сейчас на все настолько плевать, что я даже не открываю глаза.
– Вставай уже, черт бы тебя побрал, – снова возмущается Диана и, шатаясь, отходит. – Или я тебе такой фингал поставлю, что ты из дома выйти не посмеешь.
– Рискни, – мрачно говорю я, протирая заспанные глаза. Ее угрозы меня давно не пугают. Прежде всего, она мелкая и тщедушная. Да и пьет она, по-моему, потому, что не в состоянии дать кому бы то ни было отпор.
Я сажусь, показав спине Дианы язык. Мой взгляд следует за тараканом, медленно ползущим через кухню.
Мерзость какая. Нужно купить средство от насекомых и попробовать как-то от них избавиться. В таком клоповнике, как наш дом, надеяться на помощь домовладельца бессмысленно.
Я закрываюсь в ванной, чтобы по-быстрому принять душ. Волосы стараюсь не трогать – не хочу разрушить вчерашнюю прическу. Когда же я возвращаюсь на кухню, Диана уже сидит за хлипким кухонным столом. Он же письменный стол, он же кладовая, он же склад вещей – места у нас в квартире не так уж и много. В руках у нее бутылка пива, рядом – стопка текилы, а изо рта свисает извечная сигарета.
– Да у тебя тут завтрак чемпионов, – замечаю я, зашнуровывая кеды. – Ты не хочешь сначала поесть?
– А что, ты принесла домой продуктов? – вызывающе спрашивает Диана.
– Мне казалось, ты здесь взрослая.
– Тебе уже семнадцать. Самое время найти работу, – бросает Диана и стряхивает пепел на конверт, который я сначала приняла за обычную газету. – Эта твоя собачья хрень была неплохим началом, но на постоянное занятие вряд ли годится.
– Вот блин, – бормочу я. Это конверт, проштампованный исправительным учреждением, и я ясно вижу на нем свое имя. Я выдергиваю конверт из-под руки Дианы и заменяю его грязной чашкой, стоявшей в раковине. Диана продолжает истошно нудеть, как заведенная.
– Тебе скоро стукнет восемнадцать. Если не найдешь работу и не начнешь платить за съем – вылетишь отсюда как миленькая. Мне за тебя денег никто давать уже не будет.
– А как же мальчишки?
– А что с ними?
– За ними же нужно следить.
– Не дождешься. Они прекрасно справятся и сами. Ты прекрасно знаешь, что я ради вас надрываюсь на работе, а государство мне за детей даже почти и не платит, – она откидывается на спинку хлипкого металлического стула и с силой бьет кулаком по столешнице. Пепел на сигарете осыпается. – Быть приемным родителем – неблагодарное дело.
– Конечно, мисс Ханниган, – говорю я, явно намекая на сумасшедшую, вечно пьяную воспитательницу приюта из мюзикла «Энни». Диана бросает на меня угрожающий взгляд. – А что? Вы с ней просто одно лицо.
И прежде, чем она успеет чем-нибудь в меня швырнуть – обычно выбор падает на что-нибудь дешевое, но легко бьющееся, я хватаю рюкзак и смываюсь. Письмо я пихаю в рюкзак, так его и не открыв. Сейчас у меня просто духу на это не хватит – плохих новостей за последнее время и так было предостаточно. Еще одной порции мне просто не выдержать.
У меня получается успеть на автобус, идущий до школы. Остальные пассажиры выглядят не менее потрепанными жизнью, чем я. Кто-то сидит в наушниках, пытаясь отрешиться от городского шума, кто-то уставился в телефон, кто-то читает. Остальные достают друг друга.
Уставившись в заляпанное автобусное окно, я думаю об отце – точнее, о его вспыльчивом характере. В голове всплывает картинка, мое первое воспоминание о силе его гнева.
Конечно, меня и до этого могли отшлепать, но в тот раз… Тогда я впервые поняла, что такое насилие.
Мне шесть, мы едва сводим концы с концами. Родители снимают маленький домик в северной части города. Я сплю на зеленой раскладушке, стоящей в маленькой кухне, совмещенной с гостиной, которая разделяет две крохотных спаленки. Катрина – это моя мама – еще не подсела на тяжелые наркотики, но частенько курит травку и не слишком-то стремится работать. Отец весь день работает на стройке, но долгими ночами он любит приложиться к бутылке. Тогда-то его внутренние демоны и выходят на свободу.
Каждую ночь мусорное ведро под завязку заполняется пустыми бутылками. Каждое утро отец уезжает на работу еще до рассвета, чтобы вернуться домой с наступлением темноты. Его уже арестовывали за вождение в нетрезвом виде – в его крови было в два раза больше промилле, чем допустимо по закону. Права у него отобрали, но на работу он все же ездит.
Они часто ссорились, но хуже всего приходилось в тех случаях, когда отец был пьян, а мать – под кайфом. Именно такая ситуация и сложилась той самой ночью.
Картина до сих пор столь явно стоит перед моими глазами, словно это произошло вчера, нет, словно я прямо сейчас вижу ее из автобусного окна.
Ссора начинается за ужином. Я сижу между ними, словно крохотный посредник. Мой отец вне себя, потому что мать слишком неосмотрительно тратит семейный бюджет.
– Катрина, у нас нет денег на это дерьмо, – возмущается он, а его взгляд прикован к мешочку, набитому травкой. – Хватит уже.
– У нас были бы деньги, – запальчиво возражает она, – если бы тебя не поймали за вождением в нетрезвом виде.
– Ты снова начинаешь?
– Это просто какой-то идиотизм, – продолжет она и вдруг нехорошо ухмыляется. – А что, если тебя поймают за вождением без прав? Ну? Что тогда? Мы вообще будем в полной заднице.