Марин Монтгомери – Тайное становится явным (страница 25)

Мои губы начинают дрожать. Я почти парализована ужасом.

Обычно у меня получается взять себя в руки и захлопнуть дверь, отрезав себя от всех мучительных воспоминаний, связанных с этим местом. Но не сегодня – сегодня я словно застыла, неспособная пошевелиться. Мне слышен грохот двери гаража за спиной, затем голос Ноя нарушает могильную тишину.

– Что ты делаешь, Чарли? – с ноткой беспокойства спрашивает он.

– Я… Мне нужно спуститься вниз.

– Шарлотта… – Ной треплет меня по голове, словно непослушного ребенка. – Пойду накрою на стол.

Я все еще не могу заставить себя сделать даже шаг, так что просто стою и жду, пока Ной вернется.

Он не понимает всей силы моего ужаса. Да, он знает, что у меня развилась фобия подвалов и тесных пространств, но при этом и понятия не имеет, какую панику я испытываю, как каменеет все мое тело, стоит мне только подумать о том, чтобы спуститься вниз. Вдруг он нежно касается моей шеи.

– Давай я пойду первым, Чарли.

Я вздыхаю с облегчением. Ной направляется вниз, а я безмолвно следую за звуком его шагов, вытирая слезы. Меня переполняет благодарность, смешанная со страхом. Когда мы спускаемся вниз, Ной притягивает меня к себе, заключая в объятия, и мы оба просто всхлипываем, оглушенные нахлынувшими воспоминаниями.

– Ты вообще говорила ему обо мне – ну, до суда? – шепчет он мне на ухо.

– Нет. Я не смогла бы, – шепотом отвечаю я, ощущая тепло его влажной щеки. – Знала, что он может прийти в ярость. И не думаю, что это хоть что-то бы изменило. Он все равно бы это сделал.

– Я не хотел тебе верить.

Услышав эти слова, отталкиваю Ноя и смотрю ему прямо в глаза.

– Не хотел верить во что?

– Что кто-то мог такое с тобой сделать. Что ты вообще могла оказаться в такой ситуации. Я был двадцатипятилетним идиотом. Думал, что такое бывает только в мелодрамах и сюжетах «Неразгаданных тайн».

– Оно здесь, – выдавливаю я сквозь рыдания. – Все, что осталось с тех времен. И сонограммы ребенка…

Ной берет меня за руку, пока я неживым взглядом смотрю на коробку, давно позабытую в углу. Коробку с бесценными воспоминаниями о том, что у меня могло бы быть. Детская кроватка. Другие безделушки, которые я не решилась выкинуть.

Моя первая настоящая потеря. Наша с Ноем первая настоящая потеря.

Я закрываю глаза, представляя, какой бы у нас мог быть малыш – у него были бы глаза такого же орехового цвета, как и у Ноя, и его рост, но моя улыбка и звонкий смех. Чудесный мальчик, сочетающий в себе наши лучшие черты. Его бы звали Эдвард Ной. Эдвард – в честь моего отца, поистине царственное имя – так я его себе всегда и представляла.

Отец, может, и был холоден и непреклонен, и, пожалуй, являл собой воплощение суровой любви. Но он всегда заботился о своей семье и ставил ее на первое место. Этим его качеством я просто восхищалась. Мой отец был преданным и достойным человеком. Он занимал пост мэра в городе, где я выросла, и всегда яростно боролся за то, во что действительно верил.

Когда он умер, мне было всего девятнадцать – это второй курс колледжа. Мы с Ноем были знакомы всего год, но даже тогда у меня складывалось такое впечатление, словно мы знаем друг друга всю жизнь. Ной тогда для меня был практически святым – человеком, которому я всегда могу выплакаться.

Он сопровождал меня на похоронах, и в его объятиях я чувствовала себя немного лучше. Ной всегда был склонен защищать и опекать других, и только благодаря этому я смогла как-то пережить эти ужасные дни. Он был моим якорем – в толпе, на кладбище, на параде в честь моего отца. Когда я чувствовала, что больше не справляюсь с эмоциями, Ной позволял мне поплакать и посмеяться, а главное – выразить мучившую меня боль.

Я подбираю деревянную табличку с высеченным на ней именем: «Эдвард Ной».

– Ты знаешь, почему я выбрала это имя?

Ной выглядит сбитым с толку.

– Это что, вопрос с подвохом?

– Нет. Конечно, ты знаешь, чьи это имена. Но ты знаешь, почему я их выбрала?

Он садится на пустой ящик из-под бутылок с молоком и притягивает меня к себе на колени, но ничего не отвечает.

– Помнишь ту неделю, когда умер мой отец?

– Помню, что мы подолгу бывали дома у твоих родителей, – бормочет Ной. – Занимались всей этой подготовкой. Много чем еще.

– Ты защищал меня. Прикрывал. Тогда мои чувства к тебе и изменились – я влюбилась в тебя.

– А мы ведь тогда были только друзьями.

Я тянусь назад, за спину, чтобы прикоснуться к его колючей щеке.

– А когда ты в меня влюбился?

– Тогда все было как-то перепутано. В колледже я был просто идиотом, путающим похоть с любовью. Знаешь, говорят, что мальчишки дольше взрослеют.

– Эдвард Ной – это имя, рожденное из любви. Оно объединяет двух самых важных мужчин в моей жизни: один покинул ее, а другой знаменует собой новое начало.

Нам обоим известно – этому не суждено было случиться. Воцаряется тишина, только изредка нарушаемая грохотом в отопительной системе.

Наконец я открываю рот, чтобы рассказать Ною все, но тут же передумываю. Больше всего на свете мне хочется велеть своему мужу перенести детские вещи из подвала в дом. Сказать ему, что у нас появился второй шанс.

Но я не могу. Все еще не готова.

Еще слишком рано, я хочу побыть наедине со своей тайной еще немножко.

– Раз уж мы тут, я посмотрю, что с котлом, – говорит Ной, ерошит мне волосы и целует в щеку.

– Спасибо.

Прежде чем уйти, я бросаю последний прощальный взгляд на коробку.

И теперь, оставляя Ноя у себя за спиной, чувствую, что мы наконец стали ближе – впервые за долгое-долгое время.

Глава 15

Элли

Наступает понедельник, и вот я сижу и жду, когда закончится мой последний урок. Из плюсов – мне удалось купить в торговом автомате кукурузных чипсов. В последнее время меня то одолевает дикое чувство голода, то внезапно тянет в сон. Иногда я не могу решить, чего я больше хочу – лечь вздремнуть или заточить чизбургер.

В итоге сосредоточиться на американской литературе кажется невыполнимой задачей. Продираться сквозь тексты давно уже мертвых авторов, да еще и анализировать то, что они пытались этим сказать, – просто охренеть как скучно. Мир давно уже движется вперед безо всякого их участия.

Я запускаю руку в карман, надеясь, что Диана не пыталась мне дозвониться. Мальчишки вчера умудрились утопить мой телефон в раковине. Они, видите ли, проводили эксперимент – как долго нужно продержать мобильник под водой, прежде чем он отрубится. К сожалению, в итоге из воды телефон вынуть «забыли», и теперь он в принципе не включается.

Мрачно рассматривая свою тетрадку, я вдруг осознаю, что с идеей зарабатывать тем, чтобы сидеть с собаками, придется попрощаться – по крайней мере, в ближайшее время. Настроение падает еще ниже. Я так сосредоточенно обдумываю, как еще можно заработать денег, что даже не слышу, как меня окликают. Я давно уже отношусь к голосу учителя, распинающегося про «Скотный двор» Джорджа Оруэлла, как в фоновому шуму. Без обид, Оруэлл, но ты и в помине не такой интересный, как Шарлотта, занимающая все мои мысли. Когда я потянулась к бардачку, в ее глазах застыл ужас – при всех прочих равных, ситуация была практически комедийной. Шарлотта явно не хотела, чтобы коп увидел этот ее пистолет. Наверное, у нее и документов-то на него нет.

Но потом она натравила на меня Кортни, и это уже было ни разу не забавно.

– Элизабет, – мягко повторяет мистер Мюллер, – вы можете ответить на вопрос?

Я молча смотрю на него, постукивая ручкой по тетради. У многих моих одноклассников есть эти дорогущие макбуки. Предполагается, что они используют их для конспектов – но на самом деле я вижу, что большинство листает смешные мемы в Инстаграме или смотрят Ютуб с выключенным звуком. Мне бы так.

В моей тетради больше почеркушек, чем, собственно, конспекта. Именно потому у меня по литературе и стоит оценка «Слабо». В общем, я в смущении качаю головой. Свою книгу, купленную на честно заработанные на собаках деньги, я оставила в машине Шарлотты – специально, чтобы у нас снова был повод встретиться. Нельзя, чтобы мы снова потеряли связь – особенно теперь, когда ей известно мое настоящее имя. Уверена, она будет чувствовать ответственность, если не вернет мне необходимую для учебы книгу, и я завалю предмет.

– Давайте я повторю. Я спрашивал, что вы думаете по поводу песни «Скоты Англии».

Отсутствующее выражение на моем лице с легкостью выдает, что я ни черта об этом не думаю. Какой-то идиот с задней парты принимается хрюкать, другой поддерживает его, издав лошадиное ржание. Я не решаюсь обернуться.

– Животные на скотном дворе разучили эту песню. Я спрашиваю, почему они это сделали?

Я молчу как рыба. До мистера Мюллера наконец-то доходит, что я не в состоянии ответить на вопрос, и он в раздражении дергает себя за галстук. Есть у него такая странная привычка, и я каждый раз удивляюсь, как он до сих пор умудрился не задушить себя насмерть.

Вздыхая, он переключает свое внимание на другого несчастного, и я возвращаюсь к мыслям о Шарлотте.

Все мои подозрение начинают оправдываться.

Неужели она действительно не та, за кого себя выдает?

А может, дело не только в пистолете? Вдруг она прячет в бардачке какие-нибудь чеки или документы, которые не хочет никому показывать? Что-то из ее прошлого?

Хм-м. Я начинаю задумчиво грызть колпачок шариковой ручки. Что бы там ни было, я должна посмотреть – в конце концов, это может помочь моему делу.