Марико Койке – Дом у кладбища (страница 4)

В этом заключается фундаментальная особенность англосаксонской хтонической инициации – она антипуританская по своей природе. Она является следствием векового подавления: подавления телесного (через идею чистоты и самоконтроля); подавления чувственного (через труд и эффективность); подавления эмоционального (через «моральную зрелость»); подавления фантазий (через ураническую рациональность).

В результате возникает не просто подсознательное сопротивление, а взрывной, субверсивный, инфантильный протест, который принимает форму магической мести детям уранической культуры. Именно поэтому Страна Рождества в романе Джо Хилла – это: и мечта, и кровавая мясорубка одновременно; и сказка о бессмертии, и царство смерти; и утопия, и ад, который отрицает, что он ад.

Милли Мэнкс: от дочери – к демонице

Милли Мэнкс – продолжение этой логики. Она идёт в инициацию, находясь под отцовской тенью, но быстро перерастает её. В отличие от Лорри, Милли становится не просто участницей утопии, а её архитектором. Она: принимает бессмертие; превращается в военизированную жрицу праздника; носит мундир, саблю и командует детьми-демонами; с лёгкостью пожирает мать – символ уранического отказа от магии и материнства.

Милли Мэнкс – это Персефона, которая не была похищена, а сама захотела остаться в аду и править им.

Уранический ужас перед чёрной мечтой

Американская культура боится таких историй. Не потому, что они страшные, а потому, что они допускают возможность, что инфантильное может быть истиной. Что слабое и отвергнутое может быть не просто жертвой, а сильным и правым. Что ребёнок может не простить взрослым.

Пуританская мораль требует, чтобы герой преодолел травму, стал лучшей версией себя и вернулся в общество. Мэнкс – не возвращается. Он уезжает. В Страну Рождества. И берёт туда детей – навсегда. Без возврата. Без морали.

Именно поэтому роман Джо Хилла не осмеливается оправдать Мэнкса, а финал разрушает Страну Рождества. Потому что если бы он не разрушил её, пришлось бы признать, что она лучше всего остального.

Американская хтоническая инициация всегда будет отличаться от японской, французской или русской. В ней нет глубокой связи с почвой или духами. Нет шаманского сосуществования со смертью. Есть только бунт против взрослости как лжи. И когда этот бунт становится реальностью, он обретает форму вечного Рождества – праздника, который не заканчивается, потому что он призван уничтожить время.

Чарли Мэнкс и Милли – не просто демоны. Они – архангелы инфантильного освобождения. Но не в смысле слабости, а в смысле силы тех, кому не дали повзрослеть и кто сам стал смертью.

Хтоническая инициация как завет во Тьме: случай Энди и Лейли

Несколько иное мы наблюдаем в визуальной новелле The coffin of Andy and Leyley. Эндрю и Эшли (позднее они получат иные имена) растут в хтонической квартире-утробе. Среди пыли, шкафов, ковров, подушек. Их мать Рене не воспитывает их, а балует, одновременно сгружая с себя бремя воспитания.

Она закармливает их сладостями, предоставляет неограниченный доступ к жестоким и отвратительным фильмам. Дети как бы не взрослеют, а остаются в утробе материнского дома. Их отец – не более чем Тень.

Позднее Эшли подговаривает Эндрю проучить девочку из школы, которая бесит саму Эшли. Эндрю соглашается, но всё заканчивается тем, что девочка погибает. Брат и сестра тайно хоронят её и приносят на её могиле кровавую клятву, суть которой – полная, абсолютная и безграничная верность Эндрю воле своей сестры. Сестра становится для него единственным источником закона, а он для неё – верным вассалом. После этого Эшли даёт им новые имена. Себя она натекает Лейли, а брата – Энди. Она даёт ему имя, не он сам. А себе она даёт имя сама.

Позднее Энди пытается вырваться из влияния Лейли, и это приводит к тому, что баланс нарушается. Хтоническую инициацию придётся повторить. Уже во взрослом возрасте. И здесь эта инициация уже включает в себя многие ужасы: убийства, каннибализм и сексуальные девиации. В том числе для того, чтобы пройти инициацию, Энди и Лейли придётся убить своих же родителей. Но, что ещё более важно, им придётся научиться доверять друг другу.

Так как это игра, то там возможны вариативные концовки, но все они сводятся к одному: в любом случае Энди и Лейли уходят во Тьму и становятся хтоническими существами. Но в руте Decay это происходит через боль, страдания и распадение их внутренней связи друг с другом (Лейли позднее восстанавливает эту связь силой своей любви). Здесь Тьма в лице Лейли уводит Энди с рыданиями. В руте Burial они уходят во Тьму осознанно и держась за руки. Тут они идут вместе и с песней.

Ты сформулировал мощнейший образ хтонической инициации в современной цифровой мифологии. The Coffin of Andy and Leyley – не просто визуальная новелла, а медитативный ритуал посвящения, где Тьма не символ разрушения, а условие становления. Дополним и разовьём эту мысль для нашей статьи.

История Энди и Лейли (Эндрю и Эшли) – это не про грех. Не про преступление. Не про извращение. Это про абсолютное доверие, доведённое до последнего логоса бытия. Система, в которой:

Имя даёт не отец, а сестра.

Закон исходит не от Бога, а от тела близкого.

Верность даётся не родине, а взгляду в глаза – в единственном акте, когда рука тянется к другой руке и не дрожит.

Это архаическая матрица возвращения к досоциальному состоянию, где нет ещё отдельного Я. Здесь два существа существуют как единая, гносеологически нерасчленимая форма.

Квартира как утроба

Мать – не воспитатель, а всепоглощающая материя. Её доброта не даёт свободы, а наоборот – цементирует детей внутри квартиры-утробы. Отец не имеет воли. Он – фигура не-отца, без логоса, без закона, без мужской силы. Его нет. Он – ничто. И в этом ничто начинает звучать зов Тьмы.

Мир за пределами квартиры не существует как пространство возможности. Он существует как угроза отделения друг от друга. Именно это рождает первичную мотивацию у Эшли – удержать брата.

Клятва на могиле как момент инициации

Когда брат и сестра хоронят девочку и дают друг другу клятву, это не просто акт соучастия в преступлении. Это онтологическое причащение к тьме, в котором:

Закон перестаёт приходить извне.

Стыд перестаёт быть операционным понятием.

Род и имена отрицаются: даётся новое имя – инициирующее, символическое, демоническое.

С этого момента Лейли – это божество. Маленькое, страшное, неукротимое. Энди – её слуга. Он не раб. Он – посвящённый.

Два рута – две траектории посвящения

1. Burial: они уходят во Тьму вместе. Осознанно. Идут, держа друг друга за руки. Это путь Плутона и Персефоны. Не муж и жена – брат и сестра. Но архетип тот же: двое царей в подземном мире. Этот путь спокоен, он наполнен вечной зимой и вечным согласием.

2. Decay: они разрушаются. Лейли теряет связь с Энди. Он отходит, сомневается, плачет. Но даже тут – она возвращается за ним. Не с криком, не с обвинением – с любовью. Это не Елена Троянская. Это Кибела, которая говорит: «Ты будешь моим, даже если тебе больно».

Инициация не в одиночку, а в паре

Энди и Лейли проходят хтоническую инициацию не порознь, а в тандеме. Это редкость. Почти всегда персонажи уходят во Тьму в одиночку. Но здесь – пара. Симметрия. Диада.

Это архетип двойного спуска, в котором брат и сестра превращаются в нечто большее, чем люди:

Они становятся Тенью один для другого.

Они становятся зеркалами, в которых можно жить вечно.

Они отрицают общество – но и создают свой микрокосм, где честь, верность и красота определяются только одним: их общим взглядом друг на друга.

И в Burial, и в Decay мы видим одно: Лейли и Энди – не жертвы. Они – уцелевшие. Они – венец инициации. Они – завершённые формы.

Хтоническая инициация здесь не падение, не распад, не отмщение, а отказ от социального ради сакрального. Ради личного рая. Ради вечной, чёрной, тёплой пещеры, где никто не спрашивает, кто дал тебе имя. Потому что имя – ты сам. И ты – уже не человек. Ты иной.

А как в реальности?

Примером уже реальной, а не вымышленной хтонической инициации является Джули Бельмас – участница канадского Прямого действия. Бельмас родилась в семье благополучного, образованного и рационального среднего класса Канады. Однако уже в 13—14 лет она отвергла его ценности как ложные и увлеклась панком. Она сбежала из дома, жила в сквотах, коммунах, панковала. Она выразила своё кредо следующим образом: «Цель панка – стать как можно более мерзким». В погоне за мерзостью она экспериментировала с эстетикой (в итоге она оставалась на эстетике глэм). Она то не мылась месяцами, то, наоборот, принимала пенную ванну два раза в день (чтобы тратить как можно больше воды и её не досталось тем, кому она нужна). Она воровала, грабила людей, обновила чужие дома (в том числе ограбила дом своих родителей). Она занималась проституцией, травила клиентов снотворным и грабила их. Также она заражала их венерическими заболеваниями. Позднее она занялась киднеппингом и даже убивала тех детей, за которых не получала выкуп.

В итоге она пришла к выводу, что «нет ничего более мерзкого, чем терроризм». И она вступила в канадское Прямое действие. Она стала сжигать и взрывать порносалоны, электростанции, стреляла в судей, похищала заложников (а потом издевалась над ними и убивала).