Марика Крамор – Научи любить. После развода (страница 59)
Взгляд его спокойный и собранный.
— У тебя есть удивительная привычка объявлять свои решения постфактум, — замечаю, мягко приближаясь на шаг.
— Потому что решение нужно сначала принять. Потом достигнуть результата. А я и так задержался.
Стягивает пальто.
Слова его звучат пробирающе. Мой взгляд сам собой цепляется за мелочи: за складку на рукаве рубашки, за едва заметную усталость в уголках глаз, за линию челюсти чуть жестче обычного.
Пальцы касаются его ладони, где-то глубоко в груди что-то очень мягко, но четко встает на место.
Мишина ладонь твердо ложится мне на спину. Он усмехается едва заметно, притягивая меня еще ближе. Расстояние между нами исчезает.
Я утыкаюсь лбом в его плечо, закрываю глаза, ловя потрясающее ощущение свободы и легкости. Жизни.
Слегка улыбаюсь, кивая в сторону чемодана:
— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду разбирать твои вещи?
— Я не настолько наглый. Но позже, когда мы будем переезжать обратно ко мне, собирать их будешь уже ты.
— Так и будем мотаться с чемоданами, — хохочу, и так тепло на сердце…
— Да не дождешься. Все. Ты теперь моя…
Он касается губами моего виска, внутри разливается уютное тепло. Не могу передать все, что чувствую к нему.
Хочется кричать от счастья и молчать от ощущения того, что на сердце больше нет шрамов.
Сильные чувства не требуют точных доказательств, не просят времени на «подумать». Не живут в словах.
Просто однажды они становятся твердым решением, которое принимают и больше не пересматривают.
ЭПИЛОГ
МИХАИЛ
Солнце устало пробивается сквозь кроны старых яблонь, рассыпаясь золотыми монетами по зеленой траве. Где-то в кустах назойливо стрекочут кузнечики, а легкий ветерок лениво шевелит травинки у кромки дорожки. Жара спадает медленно, оставляя после себя тяжелый, медовый воздух.
Я сижу в плетеном кресле на веранде, пальцы машинально крутят давно остывшую кружку кофе, а рабочий ноутбук мирно ожидает моего неусыпного внимания. В это время взгляд мой прикован к ней…
Лайма сидит совсем рядом, на одеяле в тени яблони, поджав под себя ноги, и лениво наблюдает за нашей малышкой. Соня что-то сосредоточенно лопочет, пытаясь ухватить травинку, которая никак не хочет поддаваться.
— Ва-а-а, — торжественно заявляет она, демонстрируя мне и маме зеленый трофей.
— Красота, — серьезно киваю я. — У тебя получилось.
Лайма тоже хвалит дочурку.
Приправляю признание одобрительным кивком, а дочка довольно улыбается беззубым ртом и тут же теряет интерес к добыче, переключаясь на кое-что однозначно более важное. Пушистый рыжий щенок с любопытством обнюхивает Соню и плюхается перед ней, гордо задирая нос.
Мы нашли его месяц назад. Точнее, Лайма. Она поздно возвращалась с магазина, шла от машины к подъезду и услышала скулеж. Тонкий, надрывный. Совершенно невозможно было пройти мимо. Пушистик сидел возле разросшегося куста: прятался в коробке от реальностей жизни и от холода. Дезориентированный, завернутый в грязную серую тряпку, — крошечный, мокрый, с перепуганными глазами-бусинками.
— Я не могла его оставить, ну Миш! Смотри, какой кроха… — объявила она тогда, входя в квартиру с дрожащим комочком шерсти, прижатым к груди.
Она даже его из рук долго выпустить не могла, он так доверчиво к ней прижимался, что когда Лайма опускала руки, песик вновь начинал жалобно скулить.
Что я мог поделать? Вздохнул только и полез в шкаф за старым пледом. Мы договорились, что найдем щенку хозяев. А до тех пор он поживет у нас.
Ветеринар объявил, что щенку недели три-четыре, порода — померанский шпиц, но это не точно. Возможно, смесь. Да в общем, это мелкое дрожащее чудо осталось у нас и теперь уверенно носит гордое имя — Бенедикт.
Пушистик важно восседает на одеяле, вывалив розовый язык, и смотрит на Соню с таким видом, будто ребенок человека — это главная загадка его собачьей жизни и бесконечное счастье.
Соня тянет к нему руку.
Щенок наклоняет голову.
— Ваф! — отчетливо произносит Соня. Громко и немного визгливо.
Я не сдерживаю усмешку. Щенок замирает, удивленно дергая ухом, но даже подтягивается и спину выпрямляет. Мордочка устремляется вверх:
— Тяв, — с интересом звонко отвечает Бенедикт.
Сонечка открывает рот и восторженно прижимает ладошки к шее, невообразимо счастливо разглядывая щенка. Она мило смеется, тут же завороженно повторяя:
— Ваф! — проговаривает уже громче, требовательнее.
Глаза ее как глубокие озера, наполнены ликующим ожиданием.
— Тяв, — вновь поддерживает беседу Бенедикт, тщательно принюхиваясь.
Соня кривит губы, она громко и восхищенно смеется, аж до визга. Глаза ее становятся огромными. В них плещется восторг — чистый, бездонный, какой бывает у детей, которые только начинают познавать мир.
— Ваф! — снова счастливый визг вырывается из ее груди.
— Тяв! — подхватывает пушистик, виляя хвостом.
Дочка смеется, заливисто, безудержно, запрокидывая голову и хлопая в ладоши. А потом вдруг обхватывает пушистый комок руками, прижимает к себе, и оба они замирают в этом неловком, теплом объятии.
Я смотрю на них и чувствую, как в груди разливается что-то тяжелое и одновременно невесомое. Счастье, наверное. То самое, о котором говорят в книгах, снимают фильмы, но которое невозможно описать словами. Потому что на сердце тянет, и тянет, и тянет, и рвется, но я все равно чувствую себя цельным и даже сильнее и увереннее, чем минуту назад.
Лайма поднимает голову, перехватывая мой взгляд. Улыбается.
— Ты чего там застыл? К нам на полянку не хочешь?
— Любуюсь. Своей жизнью.
Лайма знает, что моя жизнь — это они.
Она тихо посмеивается, отворачивается, поправляет Соне панамку, сбившуюся набок. Сейчас, без офисных костюмов и строгого пучка на голове, Лайма выглядит почти девчонкой — в легком сарафане, с растрепанной косой и веснушками, каждую из которых я перецеловать готов.
Ступаю на траву, сажусь рядом с ними на одеяло. Соня тут же переключается на меня, тянет руки, требует, чтобы я ее подбросил. Щенок обиженно пихает ее носом, напоминая о себе. Малышка проводит ладошкой по длинной шерстке, и Бенедикт отвечает влюбленным взглядом.
— Как там Рзаев? Порадовал тебя наконец? — интересуюсь я. Эту тему мы не слишком часто поднимаем, потому что нам, собственно, все равно, но сейчас много всего интересного...
Я пожимаю плечами.
— Процедура банкротства еще идет. С кредитами он так и не рассчитался, клиенты разбежались. Куча долгов. Теперь, говорят, где-то на юге он пытается новый бизнес поднять.
— И что думаешь?
— Почему бы и нет? Старый утопил, надо же куда-то силы девать. Потом и новый утопит.
Я лишь качаю головой. Как хорошо, а главное, вовремя я продал свою долю Рзаеву. Пусть и за копейки, зато теперь я никому ничего не должен, а этот олух отдувается по всем статьям.
Давно уже я не вспоминал о нем. Как и о Лиле, которая, по словам наших общих знакомых, уехала с очередным ухажером за границу и больше не давала о себе знать. Все это осталось там — в прошлой жизни и в прошлых ошибках.
— Переходов звонил, кстати, — вспоминаю я. — Сказал, они с Леной ждут нас в субботу.
— Как они? Мы давно не виделись.
— Нормально. У них конфетный период не заканчивается.
Переходовы снова расписались месяц назад. Дочка их в Испанию уехала, муж там работу нашел. Тим говорит, они с женой скучают, но рады за Юльку.
Лайма оживляется: