Марика Крамор – Наследник чемпиона (страница 30)

— Добрый-добрый! — реагирует тренер уважительно.

Взгляд Назара переходит на Илью:

— Привет, боец. Вижу, тебя сегодня лед не порадовал.

Илья поднимает на него глаза, полные немой обиды, и снова опускает голову, яростно вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ему стыдно. Стыдно, что его видят «плаксой» и что у него «ничего не получается».

Назар не ждет ответа. Он кивает Сергею Михайловичу, и между ними происходит безмолвный диалог понимания. Тренер жестом показывает что-то в воздухе, коротко поясняя:

— Двойной переворот.

Назар коротко кивает.

— Двойной переворот, — повторяет Назар уже серьезно, опускаясь на корточки прямо перед Ильей. — Штука хитрая. Знаешь, в чем главная хитрость?

Илья молча качает головой, но уже смотрит на него, а не в пол.

— Не в руках. И даже не в ногах. А здесь. — Назар кладет свою большую ладонь ему на живот. — Нужно, чтобы корпус работал как пружина. Чуть скрутился, и отпустил. Скрутился, отпустил. Давай попробуем просто постоять? Представь, что ты не ребенок, а юла. И тебя чуть-чуть раскрутили.

Я смотрю, как Илья, все еще всхлипывая, пытается повторить это непонятное движение. И как Назар поправляет его легким касанием пальцев к плечам. Потом Назар встает и делает то, от чего у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он легко, без лишних слов, подхватывает Илью под мышки, поднимает и крепко-крепко, по-мужски, обнимает. Не утешая, а как будто принимая его обиду, разделяя ее. Потом сажает себе на плечи. Илья вскрикивает от неожиданности, но слез больше нет. С высоты он видит мир иначе.

— Так, — говорит Назар, уверенно держа его за ноги. — Теперь ты у меня главный наблюдатель. Смотри, я покажу, что я имел в виду.

Он делает медленное, скручивающее движение корпусом, объясняя что-то о пружине, о центре тяжести. Илья слушает, завороженный.

— Я, кажется, понял! — вопит сынок радостно.

Потом Назар осторожно опускает его на пол и предлагает идти переодеваться.

Позже, уже в раздевалке, он, отводя меня на полшага в сторону, удивляет:

— Ань, — просит он тихо, почти шепотом. — Можно я его как-нибудь вечером на пустую арену на полчасика увезу? Покажу это движение на месте, без суеты. Без других детей. Да и еще что-нибудь интересное… Просто покрутимся, поиграем. Если ты, конечно, не против.

Он не требует, не решает за меня. Он спрашивает. Четко и уважительно. И в его глазах я вижу не желание побыть хорошим, а искреннее участие. Понимание того, что мальчишке сейчас нужен не просто взрослый, а человек, который говорит с ним на одном языке.

Этого я точно не умею. Я не про хоккей…

Смотрю на Илью. Он глядит на Назара с таким обожанием и надеждой, что мое сердце сжимается от щемящей нежности.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Можно даже сегодня. И в полной экипировке. Вы только меня зацепите, я вас в кабинете подожду: закончу дела, — хитрю немного.

— Безусловно, — Назар кивает, и поворачивается к Илье. — Слышал, капитан? Вечером у нас спецоперация по поимке неуловимого двойного переворота. Готов?

Илья выдает такую сияющую восторженную улыбку, что вся его предыдущая тоска растворяется в ней без следа. Он уже тянет Назара за руку, что-то быстро рассказывая.

Я стою и смотрю на них. На то, как два мужчины — большой и маленький — уже погруженные в свой мир понятных только им терминов и движений, направляются к выходу, чтобы обсудить план «спецоперации». И в этой странно-простой сцене, среди скрипа дверей и запаха булочек я наконец-то вижу не угрозу своему миру, а его логичное дополнение. То самое мужское плечо, которое не заменяет Илье меня, а просто есть рядом. И от этой мысли на душе становится на удивление спокойно.

Глава 24

АННА

Дорога до ледовой арены пролетает незаметно. Вечернее солнце бьет в лобовое стекло машины Назара теплым янтарным светом, а по радио тихо играет старенькая позабытая мелодия, под которую он слегка постукивает пальцами по рулю. Илья сидит сзади в своем детском кресле, которое Назар ловко переставил из моей машины, и без умолку болтает, а господин Черкассов поддакивает, задает вопросы и иногда поворачивается к сыну, чтобы улыбнуться. Я молча смотрю в окно на проплывающие дома и ловлю себя на странном ощущении: будто эта машина, и этот вечер, и этот маршрут существуют вне времени. Словно так и должно быть.

Пробок нет. Мы приезжаем быстрее, чем ожидалось.

— Ну что, командир, приехали! — объявляет Назар, заглушая двигатель. — Готов к миссии?

— Готов! — Илья уже отстегивает ремни, и его глаза горят таким азартом, что я не могу сдержать улыбки.

Мы проходим. Арена в это время действительно пуста — только дежурный делает обход, а вокруг тишина, нарушаемая лишь привычным гулом холодильных установок. Холодный воздух встречает нас знакомым свежим дыханием. Назар ведет Илью в раздевалку помогать с экипировкой, а я под предлогом срочного звонка отхожу в медицинский кабинет.

Мне действительно звонит Никита, и ответить хотелось бы вдалеке от всех.

Закрываю дверь, отвечаю.

— Аня, наконец-то! Ты совсем пропала, — его голос приятный, игривый, с ноткой легкого флирта, которая раньше заставляла меня улыбаться. Сегодня она звучит как далекое эхо.

— Привет, Никита. Извини, были сложные дни.

— Все в порядке. Слушай, я как раз хотел предложить… Завтра вечером освободился столик в том итальянском, помнишь? Там, где ты смеялась над моей историей про осьминога.

Он говорит, и я слушаю, ловлю его заботу, его легкость. Но с абсолютной кристальной ясностью понимаю: нет. Во мне ничего не отзывается. Ни трепета, ни ожидания, ни даже простой радости. Есть только тихая благодарность за те приятные моменты, что были. И понимание, что это — тупик.

У меня нет опыта в общении с мужчинами, когда бы я разрывала отношения. Оказывается, это нелегко. И быстрее было бы сделать это сейчас, но… как-то нечестно, что ли. Лучше сказать, глядя в глаза.

— Тот день был чудесным. Никит, — начинаю я мягко, глядя в зеркало на собственное отражение. — Завтра не получится. Давай я сама выберу день и забронирую столик?

На другом конце провода наступает пауза. Не тяжелая, а скорее озадаченная.

— Хорошо. Давай.

Легкость в его голосе сменяется серьезностью, которую я в нем тоже всегда уважала.

— Договорились. Я позвоню. Сейчас мне нужно к сыну.

Он молчит еще секунду, потом тихо вздыхает.

— Ты опять постоянно занята...

— Извини, — говорю я не слишком искренне. — Обговорим при встрече.

Он не задает лишних вопросов. Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и чувствую не облегчение, а всеобъемлющее напряжение.

Мы обязательно встретимся через пару дней, спокойно и по-взрослому поговорим, а пока так.

Тишина в кабинете становится звенящей.

Выхожу и закрываю кабинет, улавливаю пробивающиеся звуки с арены. Сначала — громкий радостный визг Ильи. Потом — низкий сдержанный смех Назара. Меня тянет к ним, как магнитом.

Неслышно подхожу к самому краю льда, оставаясь в тени трибун. И замираю.

Картина, которая открывается передо мной, вышибает воздух из легких таким острым сладким чувством полноты, что в глазах на мгновение темнеет.

На льду Назар в простой темной тренировочной форме, без шлема. Илья — в полной детской экипировке, из-за которой он кажется маленьким роботом. Они играют, бесятся.

Назар изображает неповоротливого злого защитника. Он двигается вразвалочку, громко топая коньками, и рычит: «Ага, попался!»

Илья визжит от восторга и пытается увернуться, скользя на своих коротких ножках. Назар, конечно, легко мог бы его поймать, но он то «спотыкается», то вдруг едет не в ту сторону, давая Илье шанс проскочить. Они гоняются друг за другом, и смех Илюши — звонкий, беззаботный, настоящий — отражается от высоких сводов потолка.

Потом Назар опускается на колени и что-то показывает Илье на льду, водя его руку с клюшкой. Они что-то сосредоточенно чертят. Потом сынок пытается повторить движение, падает, и Назар не бросается его поднимать, а падает рядом, нарочно шлепаясь на лед с таким комичным стуком, что Илья заливается смехом, забыв о своей неудаче.

Я смотрю на них, и сердце наполняется таким теплым, густым, как мед, чувством, что становится трудно дышать. Я вижу, как Назар поправляет Илье шлем, как тот доверчиво запрокидывает голову. Вижу, как Назар, вставая, легко подхватывает сына на руки и кружит, а Илья обнимает его за шею и кричит: «Еще!» В этом нет ничего наигранного, показного. Это чистая незамутненная радость от того, что они нашли друг друга.

Мы могли бы так всегда. Эта мысль приходит как тихое, ясное знание. Могли бы втроем стоять на этой пустой арене, в этом островке искусственного света, и выглядеть как самая настоящая крепкая семья, где есть и уверенность, и защищенность, и шалости, и это немое понимание друг друга с полуслова, с полувзгляда. Илья счастлив. И я… мне так легко и хорошо на душе, что кажется, будто все трещины потихоньку затягиваются.

Назар вдруг поднимает голову. Его взгляд находит меня в полумраке трибун. Мужчина мягко улыбается, и в его глазах читается: «Иди к нам». Он что-то быстро шепчет Илье на ухо, и тот оборачивается, его лицо озаряется еще более яркой, хитрой улыбкой.

— Мама! — раздается звонкий крик. — Помоги! Нас тут страшный монстр заколдовал, чтобы мы не могли уехать!

Они оба, сговорившись, начинают медленно и с преувеличенно грозными лицами скользить ко мне. Я смеюсь, отступаю на шаг, но они уже рядом.