Марика Крамор – Наследник чемпиона (страница 22)
То время вспоминается со слезами на глазах, когда каждый шаг казался напрасным и никому не нужным. Даже мне самой.
— Номер сменила, да. Потому что сил ждать уже не осталось. Да и знала, что не позвонишь никогда, а каждый день заново осознавать, что не нужна тебе по-настоящему, — запинаюсь, потому что Черкассов крепко сжал мои плечи, заставляя обернуться. Теперь мы смотрим в глаза друг другу. — Невыносимо, знаешь ли. Вот и сменила, чтобы не ждать и телефон постоянно не проверять. А насчет объятий… Ты, Назар, тут душой-то не криви. Сам уехал жизнью наслаждаться, поэтому не тебе мне в вину ставить других мужчин, договорились?
Он вместо реакции глаза закатывает.
— Ой, а ты прямо долго ждала, да? Я тебе через месяц уже телефон обрывал, потому что сердце к тебе рвалось. Бесполезно было. Но и то, как смог вырваться впервые на несколько дней, тебя дома не застал.
— Не надо сказки мне рассказывать, я уже давно выросла. Хотел бы — дозвонился.
— А как? В соцсетях не написать. Закрыто все для посторонних. Телефон сменила. Потом я понял, почему. Потому что другого себе нашла. И я винить тебя не мог. Сам уехал и тебя оставил. Твой отец все четко и доступно объяснил, что ты жизнь свою устроила уже. И я только помешаю своим появлением. Естественно, я дальше лезть не стал к тебе со своими предложениями нелепыми. Тем более что от меня у тебя одни проблемы. Да, до сих пор я раскаиваюсь, что тебя с собой не забрал, тебе легче станет, если ты это услышишь?
Стою как громом пораженная и не верю всему, что он только что сказал. Не верю…
— Что еще отец говорил? — роняю с сомнением.
— Да какая разница? Теперь я вижу, что ты презираешь во мне все. Даже то, куда идет моя дорога. Только когда мы с тобой познакомились, признайся, Анют, честно, она вела туда же. И я не заметил у тебя к этому особого отторжения. Ну извини, слепой был, не разглядел. И если на меня тебе положить, то как с сыном поступишь? Как мой отец когда-то? Запретишь просто?
— Это тебя не касается, — роняю тихо-тихо, потому что… Слезы едва переливаются.
— Ошибаешься. Ты не можешь ему запретить стать тем, кем он захочет. Может, это его жизнь. И его судьба. Да, вот такая паршивая, как у меня, которая бесконечно тебе не нравится, — добавляет насмешливо. — Но его.
— Глотать обезболивающие в тридцать лет?
— Некоторые и в двадцать его глотают, но живут полной жизнью. А не так, как мама сказала. Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила. А я просто хочу поддержать его и помочь там, где у него не получается. Где никто больше не поможет. И только в тридцать с небольшим понимаешь, как надо, уже заглушая боль таблетками, а ведь мог бы иначе, если бы подсказал кто-то в самом начале. А еще, ты даже не представляешь себе, как тяжело быть маленьким мальчиком и идти к своей мечте, когда против абсолютно все. И даже самые близкие люди. Но еще тяжелее потом, когда наконец приходишь к чему-то важному.
— И что же такого сложного выпало на твою долю? — не сдерживаю иронию.
— Сделать выбор.
Он больше не смотрит на меня — отворачивается. Движения его медленные, будто через силу. Он не хочет уходить, но оставаться здесь ему неприятно. Да и тренировка вот-вот начнется.
Он не говорит ничего больше. Не хлопает дверью. Он просто выходит, и щелчок замка звучит невероятно громко в оглушающей тишине кабинета.
Я остаюсь одна. Опираюсь о край стола, потому что ноги неожиданно становятся ватными.
Прямо передо мной лежит папка с его фамилией. Я деревянными пальцами вкладываю туда его обследования. Это тот мостик, который мы начали строить. И который я только что взорвала со своей стороны.
Я сделала все так, как посчитала нужным. Но в груди нет облегчения. Внутри осталась лишь тяжелая тоскливая пустота, будто я только растоптала что-то живое, хрупкое и маленькое. Что-то, что могло бы прорасти.
Прохожу вперед и закрываюсь, чтобы никто не сумел войти и нарушить мое одиночество.
Соленая влага сочится из глаз, а рыдания безудержно рвутся из груди.
Я чувствую себя виноватой.
Я чувствую себя раздавленной.
Я чувствую себя… так, как будто меня раздробили.
Это же не может быть правдой. Просто не может… Да, папа?
Как только слезы высыхают, я наливаю себе воды и осушаю стакан залпом. На звонок решаюсь не сразу, боюсь услышать истину и уже никогда не собраться. Он не мог так со мной поступить. Зачем?
Длинные гудки льют и льются из динамика, мне хочется бросить трубку, но…
— Да, Анечка.
— Папа, есть секунда?
Задумчивая тишина повисает между нами.
— Конечно…
— Ты что, разговаривал с Назаром? Тогда. Когда я сходила с ума от того, что он не звонит.
Молчание отца становится осязаемым. Он не издает ни звука.
— Да или нет? — наступаю я.
— А с чего ты вдруг интересуешься, дочь?
— А ты знаешь… он же теперь за Воронов играет. Наверняка тебе об этом известно. Вот мы и пообщались. Я столько нового для себя открыла.
— Эээм… — мнется папа. И это ярче любого ответа.
— Как ты мог? Как ты мог промолчать? Выгнать его!
— Аня! Ты себя помнишь в тот период? — возражает отец излишне эмоционально. — Ходячая тень. И что, что он приехал спустя полгода? Он тебе и так уже жизнь испоганил. Второй раз я ему это не позволю. Что, плохо мы жили? Мы с мамой тебя всегда во всем поддерживали. А этот бы приехал, душу разодрал в кровь и потом свалил бы обратно, туда, где медом намазано.
— Что ты ему сказал?
— А ты не знаешь?
— Па-па…
— Сказал, что у тебя своя жизнь уже, а он пусть катится. Скатертью дорожка! И еще, что семья у тебя. А что? Я не прав был? Так бы на моем месте любой отец поступил!
— А мама знает?
— Нет!
— Не стоило тебе так с ним.
— Ой, посмотрите, какая защитница нашлась! Ты не забыла, что он тебя бросил и умотал в…
— Нет, не забыла. Но ты поступил нечестно. И подло. Всего хорошего.
— Аня!!!
Завершаю звонок.
Я не верю… не верю…
В этот момент раздается сразу два звонка: по личному телефону и по рабочему. Папин вызов я решаю пока проигнорировать, поэтому уже утопаю в работе. И лишь когда вешаю трубку стационарного телефона, не глядя отвечаю папе на новый вызов.
— Да, представь себе! — рявкаю в трубку. — Ты поступил неправильно! Ты не имел права влезать!
— Ух ты… — раздается в ответ умиротворенный голос Никиты. — Какая экспрессия. А… могу я узнать, с кем это ты разговариваешь?
Я ошарашенно отнимаю трубку от лица, вглядываясь в имя контакта. Черт…
— Привет, Никит, — отвечаю нехотя.
— Привет, моя хорошая. А что это у тебя там за оживленный разговор?
— Ничего особенного. Это я так… Сорвалась немного.
— Я понял, просто любопытно. Кто тебя смог настолько вывести из себя.
— С отцом повздорили немного. Не обращай внимания.
— А я уж, грешным делом, подумал лишнее. Что кто-то на мое посягает.
Веки опускаются, я медленно потираю переносицу.