Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 65)

Этот сохраняющийся в публицистическом, политическом отсеке сознания писателя (очень отличном от художественного) пролетарский оптимизм близок к умонастроению Митрофанова (у которого, правда, он лишен платоновской гротескности) и демонстрирует нам, что идеология не иссякла, а продолжает разрабатываться, риторически и литературно. Но, читая рецензию на Митрофанова 1939 года, нельзя забыть и того, что у ее автора взят в заложники пятнадцатилетний сын — он уже год как отбывает в северном лагере десятилетний срок. И мы пока еще практически не можем вычислить угол искривления идеологии в текстах Митрофанова и Платонова после Большого террора.

Мы, в сущности, не знаем, что думали более или менее известные люди той эпохи, участники культурного процесса, о своем времени, прежде чем были убиты или погасли, вышли в тираж, как Александр Митрофанов, сознательная жизнь которого целиком уместились в сталинском времени: он умер в 1951 году[589]. Только в их творчестве, повторим, мы и можем искать следы их мыслей о происходящем.

Гоголь в XX веке

(из наблюдений и предположений)

Первая публикация: Русская жизнь. 2009. № 6

1. 1890–1900 годы

В конце XIX века, меньше чем через полвека после кончины Гоголя, оживился интерес участников текущего литературного процесса к самому загадочному русскому писателю, во второй половине того века вытесненному великими романистами.

Одновременно Гоголь оказывается в центре философских и, приблизительно говоря, философско-политических размышлений современников. Последний эпитет, признаемся, не самый удачный. Но как иначе назвать попытки философски мыслящих людей — от Мережковского и Розанова до Бердяева (уже в 1918 году) — во-первых, вычитать у Гоголя важнейшие свойства пришедшего в эти годы в движение народа, а во-вторых — оценить ретроспективно роль Гоголя в формировании некоего господствующего национального умонастроения?

Гоголь толкнул Русь, уверял Розанов. Но — куда? «Движение, от него пошедшее, <…> не приобрело правильности и развития, а пошло именно слепо, стихийно, как слепа и стихийна вообще область красоты, эстетическая. <…> Рельсов не было. Был туман, в который двинулась Русь и в котором блуждает она до сих пор. Все бегут от прошлого, но куда бежать никто не видит». И дальше — особенно важное:

«Гоголь страшным могуществом отрицательного изображения отбил память прошлого, сделал почти невозможным вкус к прошлому — тот вкус, которым был, например, так богат Пушкин. Он сделал почти позорным этот вкус к былому, к изжитому; и, кроме, кажется, Герцена да декабристов, стало неприличным чем-нибудь интересоваться в прошлом или говорить о чем-нибудь без усмешки, без иронии, без высокомерия»[590].

Это, конечно, не столько сам Гоголь, сколько его интерпретаторы. Гоголевский гротеск был истолкован и закреплен в школьном преподавании во второй половине XIX века вне художественной его сути — как чистое обличение вполне реальных людей и ситуаций, к тому же репрезентирующих, как предполагалось, всю Россию. С годами гоголевская Россия превращалась в прошлое, и как было относиться «без усмешки, без иронии» к России Ноздрева, Собакевича и чиновников «Ревизора», то есть к России Николая Первого?

А сам Гоголь из писателя, над страницами первой книжки которого хохотали не в силах сдержаться наборщики, превращен был в зачинателя пресловутого критического реализма.

Далее — лишь несколько примеров воздействия Гоголя на русскую литературу XX века.

2. А. Ремизов

Много позже, уже ретроспективно, оценит место Гоголя в его веке Алексей Ремизов:

«Чары Гоголевского слова необычайны, с непростым знанием пришел он в мир. Еще при жизни образовался „оркестр Гоголя“: имитаторы, копиисты и ученики. Образовался Гоголевский трафарет, и по окостенелой указке писались повести и рассказы — имена авторов не уцелели. Гоголь дал пример разговорного жаргона: почтмейстерское „этакой“ (повесть о капитане Копейкине). Этот жаргон — подделка под рассказчика не „своего слова“ — получил большое распространение не только у литературной шпаны, а и среди учеников. На мещанском жаргоне сорвался Достоевский („Честный вор“), на мужицком Писемский в прославившей его „Плотницкой артели“ и в рассказах „Питерщик“ и „Леший“ с „теперича“ и „энтим“.

Трафарет всегда бесплоден, а жаргонист всегда фальшив. Природный лад живой речи неизменен, а народная речь непостоянна, и словарь народных слов меняется в зависимости от слуха и памяти, память же выбирает вовсе не характерное, а доступное для подражания».

За бытописью «шестидесятников»-«семидесятников» во второй половине XIX века и еще более густой — их последователей на рубеже веков (прозы издательства «Знание», журнала Горького «Летопись» и т. п.), у которых тематика («темные стороны» жизни) решительно преобладала над вниманием к слову и интонации, исчезла гоголевская яркость, красочность, ярмарочность. Равно исчезли и веселый комизм, и мрачная фантастика. Только воспоминание осталось от свойства Гоголя, которое пытался описать, едва ли не пожимая плечами от невозможности сказать что-то членораздельное о тайне «Мертвых душ», В. Розанов: «Страницы как страницы. Только как-то словечки поставлены особенно. Как они поставлены — секрет этого знал один Гоголь»[591]. Независимо от того, прав ли Ремизов в оценке повести Достоевского, он прав в том, что разные литераторы легко взяли у Гоголя самое поверхностное свойство — сказ как таковой вместо причесанного, литературно-отработанного повествования с привычными началами.

За несколько лет до смерти Ремизов вспоминал об Андрее Белом: «Он мечтал стать Гоголем, но его задавили ученые немцы»[592].

У Ремизова же был свой кандидат на роль Гоголя в XX веке.

Летом 1921 года Ремизов уезжал за границу, надеясь, как и многие, что на время. Издатель «Алконоста» С. М. Алянский близко знал его в те годы. Узнав в одну из наших встреч в конце 60-х годов, что я пишу в стол книгу о поэтике Зощенко и уделяю там немало места Ремизову, сообщил мне не без торжественности 26 мая 1967 года («Дарю Вам слова Ремизова») и даже записал своей рукой сказанное ему, Алянскому, на вокзале, при прощании 5 августа 1921 года:

«Не знаю, увидимся ли. Помните один мой завет: берегите Зощенко. Это наш, современный Гоголь».

Поздней осенью 1957 года в Париже, в последние две недели жизни, Ремизов уже не мог вести дневник сам — он диктовал. Последняя запись (25 ноября 1957 г.) такая: «Ну, запишите, Гоголь, сегодня весна, мне письмо…»[593]

3. Иван Бунин

Н. В. Кодрянская вспоминала: «Бунин считал и не раз об этом говорил, что утверждение Ремизова, будто все мы теперь пишем испорченным русским языком, неверно. Мнимую „порчу“ Бунин называл упорядочением, очищением, окончательным установлением. А попытки Ремизова писать так, как писали до Петра, или уловить разговорный „живой“ склад речи того времени считал неосуществимыми, а главное, ненужными. Было еще и другое. Ремизов вел свою родословную от Гоголя. Гоголя Бунин недолюбливал…»[594]

Как известно, «недолюбливал» не значит избежал влияния. Часто у писателей бывает наоборот — раздражает неконтролируемое влияние старшего собрата.

Позволим себе длинную цитату из Петра Михайловича Бицилли. Он писал (в статье «Проблема человека у Гоголя») о разных типах совпадений: совпадения, идущие от общности жизненных впечатлений; совпадения от общего «фонда» литературных шаблонов; совпадения «намеренные, сознательные, прямые „цитаты“ <…>; наконец, бессознательные внушения, подсказывания, плод творческого усвоения, усвоения столь глубокого, что пишущий не отдает себе отчета в том, что его образы, его средства экспрессии он получил от другого. Да это было бы и беспредметно: они ведь и впрямь стали его собственностью. Признаком такого творческого усвоения служит художественное совершенство данного произведения…»[595] В наших работах это «творческое усвоение» было показано на двух примерах: «Тимур и его команда», идущая эпизод за эпизодом за «Капитанской дочкой» (легшей на дно сознания автора еще в арзамасском реальном училище), и сцена Воланд — Маргарита — Мастер в романе Булгакова, прообраз которой — сон Татьяны в «Евгении Онегине» (любой читающий по-русски легко может в этом убедиться безо всякой филологической подготовки).

А. Л. Бем говорил о «литературном припоминании» (а вслед за ним С. Г. Бочаров — о «таинственной силе генетической литературной памяти»).

Как ни назови, уклониться от Гоголя нелегко. Возможно, память о его прозе неосознанно проступает в словах Бунина, записанных Г. Кузнецовой в дневнике в тот же день, как они были сказаны (28 дек.1928 г.), то есть, несомненно, достаточно точно: «Разве можно сказать, что такое жизнь? В ней всего намешано…<…> Жизнь — это вот когда какая-то там муть за Арбатом, вечереет, галки уже по крестам расселись, шуба тяжелая, калоши… Да что! Вот так бы и написать…»[596]

Это уже было замечено и написано в свое время Некрасовым.

Укоряя Писемского за то, что «он почти вовсе отказывает Гоголю в лиризме», Некрасов возражал ему так: «Да в самом Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче, в мокрых галках, сидящих на заборе, есть поэзия, лиризм. Это-то и есть настоящая, великая сила Гоголя. Все неотразимое влияние его творений заключается в лиризме, имеющем такой простой, родственно-слитый с самыми обыкновенными явлениями жизни — с прозой — притом такой русский характер!»[597] Речь идет о тех галках, что сидят на последних строках повести о двух Иванах: «Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо» — почти что бунинская вечереющая «муть за Арбатом».