Марианна Алферова – Перст судьбы (страница 35)

Франческо утверждает, что лурс легко может отхватить зубами руку. Но я думаю, это сказки. Клыки – это атавизм, челюсти у лурса не сильнее человечьих. А вот прокусить кожу и мышцы он может до кости – это да.

– Значит, вы, милая девица, обожаете сидеть в библиотеке? Так? – Мой странный знакомый снова ухватил меня за локоть и повел сквозь толпу, как будто мы уже сговорились, что дальше будем веселиться вместе.

Я не сопротивлялась, лишь оглядывалась по сторонам. Ратушная площадь мне хорошо знакома, ее видно как на ладони из Восточной башни, к тому же именно здесь устанавливают эшафот. Я вздрогнула всем телом. В центре площади и сейчас возвышался помост. Там мелькали какие-то фигуры. Одна, в красном, очень напоминала палача.

– Что с вами, милая девушка? – наклонился к моему уху лурс. Он проследил за моим взглядом и сильнее стиснул локоть. – А, вот что вас напугало! Не бойтесь! Сегодня казней не предвидится. Это бродячие актеры. Они каждый год являются на карнавал, теперь будут кривляться на помосте до утра. Казнь будет завтра. Или послезавтра. На том же самом помосте. Чтобы не тратить зря дорогие сосновые доски. Все очень удобно, не находите, милая девушка?

– Р-разве это в-весело? – Я внезапно начала дрожать.

– Э, так не пойдет! – воскликнул лурс. – Надобно немедленно зайти вон в ту миленькую таверну и выпить глинтвейна. Кружка горячего глинтвейна с гвоздикой и кардамоном совсем вам не повредит, моя красавица.

– Зовите меня Ада, – пролепетала я.

Ада? Я назвалась Адой? То есть своим настоящим именем? Для карнавала нужно было придумать какое-то вымышленное прозвище. Но от этого мельтешения огней, от криков, смеха, толкотни, от вида кривлявшихся на помосте фигур в голове моей все смешалось.

– Я так думаю, что глинтвейн вам просто необходим, Ада!

Лурс уже прокладывал дорогу в толпе прямиком к дубовым дверям таверны, над которыми висела огромная вывеска: чудовищных размеров кружка с шапкой белой пены.

Вывеска медленно раскачивалась, скрипели петли.

«Если она грохнется кому-нибудь на голову…» – додумать я не успела, мы уже очутились внутри.

Сразу ударил в нос запах жареного мяса. Он забивал все остальные ароматы и миазмы: запах вина, эля, дыма, блевотины, пота… Чем еще тут могло пахнуть?

Лурс выбрал столик в углу, в самом темном месте, смахнул рукавом со стола какие-то объедки, тем же рукавом протер сомнительной чистоты деревянный стул и усадил меня. Сам уселся спиной к остальному залу так, чтобы меня совсем не было видно. Зал освещали два десятка разноцветных фонариков, но светло было только в центре, да еще у стойки. Закопченный потолок с могучими балками казался черным. Наверху, под самой крышей, висели на нитках какие-то амулеты, но, какие именно, мне было не разглядеть.

– Рад видеть тебя, Витали! – подошел к нашему столу человек в белом, сомнительной чистоты фартуке, с серебряным подносом в огромных, поросших рыжим волосом руках.

Витали, значит, лурса зовут Витали. Я где-то слышала это имя. Точно, слышала. Или видела его написанным крупными буквами с виньетками снизу и сверху, на титульном листе книги. Но какой книги? И когда?

– Две кружки глинтвейна, – сказал Витали.

Человек в белом фартуке тут же исчез.

– А ты в-вернешь мне свиток, Витали? – Я по-прежнему дрожала.

– Ни за что, – отвечал мой спутник со смехом.

– Почему?

– Он мне нужнее. Я обожаю труды Андреа Бемана. Но ты же знаешь, в городе их не достать.

– Нет, я не знаю. Я честно не знаю, что можно достать в городе, а что нельзя. Я живу в замке.

– Живу в замке! – передразнил Витали. – Разве там можно жить? Говорят, ночью каждый коридор может стать смертельной ловушкой. Сделаешь шаг – и провалишься в колодец. Или тебе на голову упадет каменный молот и расплющит в лепешку. Так ведь?

– Ну да, так. Но не совсем. Если коридор застлан красной ковровой дорожкой, по нему можно днем и ночью ходить без опаски. У нас все коридоры первого этажа застланы дорожками – до самой решетки, – объявила я почти с гордостью.

– Значит, вы ходите по красной ковровой дорожке в туалет?! – засмеялся Витали.

– Не только в туалет. И в ванную. В столовую. И еще в библиотеку из внутренних покоев можно пройти. – Я немного обиделась.

– А вам известно, милая Ада, что лестницу на эшафот, да и сам помост тоже застилают красными коврами? – Лурс вновь рассмеялся. – Вас не тяготит подобное сходство?

– Вы во всем видите только мерзость!

– Отнюдь. Просто я смотрю на вещи трезво. К примеру, мост через нашу реку. Горожане его называют мост Сорока Поцелуев, а между тем именно на этом каменном мосту находятся лавки кожевенников, и вонища там стоит ужасная – потому что шкуры в ближайших мастерских вымачивают по восемь месяцев, а главное дубильное средство – конская моча. Так что вряд ли вам бы пришло в голову целоваться на этом мосту с кем бы то ни было, тем более – сорок раз. Или наша река, которую жители города именуют «царственной». От нее разит, как от помойки, а вода настолько грязная, что я бы никому не советовал там купаться – просто потому, что красильщики выливают отходы из своих чанов в реку. Так что неизвестно, какого цвета будет у купальщика кожа, когда он покинет воды «царственной» речки.

– Просто мы очень любим наш город и нашу реку, – ответила я.

– Видимо, лурсы понимают слово «любовь» несколько иначе, чем люди. В нашем языке слово «любить» означает также «оберегать». Еще – «одаривать», «оказывать благодеяния». А у вас?

– Разве вы не знаете язык людей? – Мне показалось, что он говорит на нашем наречии без всякого акцента.

– Разве вы не можете назвать глагол, который в вашем языке является заменой слову «любить»?

Я смутилась: ясно, что он знает ответ, просто хочет, чтобы я произнесла его вслух. Как будто это признание должно было подтвердить не только мою вину, но и некий тайный грех всех людей на свете.

– «Любить» также означает «обладать».

– Чудесно! – воскликнул лурс и даже захлопал в ладоши. – «Обладать» – это значит «иметь», в прямом и пошлом смысле слова. Какой короткий путь – от любви к пошлости. Всего две ступеньки.

– Мне известен язык лурсов, Густав обучил меня вашей грамоте. И я прочитала немало ваших свитков. Так вот, что-то не похоже, чтобы вы говорили только возвышенным слогом.

– О нет, вы не поняли меня, милая Ада. Глупее глупого в чем-то обвинять язык или пытаться возвысить одно наречие над другим. Я просто предлагаю вам в дар наше слово. Почему бы вам не заимствовать из нашего языка наше «любить» – «оберегать» – «одаривать», как вы забрали у нас простенькое словцо «ловушка».

– У «ловушки» тоже есть иные значения? – спросила я шепотом.

– И немало. С одной стороны – это яма, с другой – петля. Ловушка означает «ложь». И не только. Это слово много чего означает. Можете выбирать на любой вкус.

Вернулся человек в белом фартуке и поставил перед нами две кружки с глинтвейном. Я сделала глоток и блаженно прикрыла глаза. Я не хочу назад в замок. Я наберусь смелости и останусь в этой таверне. Интересно, можно поступить сюда посудомойкой? Или кухаркой. Может быть, Витали знает, как устроиться в городе, чтобы никто-никто меня не нашел? Я бы могла переписывать книги. У меня хороший почерк.

Теперь посреди залы двое в карнавальных балахонах – белом и красном – лихо отплясывали под фальшивое пиликанье скрипки, то и дело натыкаясь на столы и стулья. Но, оттолкнувшись от стойки бара, как от пристани, они вновь кидались в хмельную пляску, как в плавание. Потом к этим двоим присоединился третий – в черном балахоне, с косой в руке, из-под капюшона виднелась маска в виде мертвой головы.

– Не смотри на него, – шепнул Витали.

– Почему?

– Он может заметить тебя. А если заметит, предложит отведать из своего кубка.

– И что тогда?

– Ты умрешь.

– И я не смогу отказаться?

– Нет, не сможешь. Таков закон карнавала.

Поначалу я подумала, что Витали разыгрывает меня, как это обожает делать Франческо, не может такого быть, чтобы смерть собственной персоной шлялась по улицам даже в дни карнавала. Потом подумала, что вино в кубке у человека в черном может быть отравленным. Всегда есть простое объяснение самым загадочным событиям. Так что я поневоле перевела дыхание, когда этот тип в черном балахоне выскочил из таверны и скрылся в толпе.

– Значит, ты вышла из замка тайком, малышка Ада? – спросил Витали.

Забавно: после того как мы увидели пляску смерти, сразу перешли на «ты». Вид черного балахона и косы делает ненужными многие условности.

– Почему тайком?

– Потому что ты надела этот дурацкий плащ и не приготовила маску. И у тебя нет ни фонарика, ни конфетти. Есть деньги, но нет спутника. – Он вдруг наклонился к самому моему уху, теплое дыхание обдало щеку. Сделалось щекотно. – У тебя есть ключ от главного входа на первый этаж, не так ли, малышка Ада?

– Имеется, – не стала я отпираться. Даже засмеялась: как же глупо все вышло!

– Дай мне этот ключ.

– Но как же я попаду назад? Как?

– Только на время. На полчаса. Пока мы пьем глинтвейн, – нежно шептал Витали мне на ухо. – А потом я верну ключ и даже провожу до дверей замка.

«Нет, – хотела сказать я. – Ни за что! Ключ от замка! Никому нельзя давать ключ от „калитки карнавала“! Никому!»

Но вслух пролепетала:

– Хорошо. – И сама сняла с пояса ключ от главной двери. – Но только дверь, запертая на замок, – не самое главное. Главное – это ловушки. Страшные ловушки. Каменные мешки. А самая страшная ловушка – «Колодец дьявола». Все они расположены на втором этаже. Но дело в том, что в замок можно пройти только через второй этаж. Туда ведет наружная лестница. А «калитка карнавала», какой от нее толк, если утром закроют решетку и «калиткой» нельзя будет пользоваться целый год? – За одну-единственную минуту я выболтала лурсу все секреты замка.