Мариам Тиграни – Картвелеби (страница 83)

– Ты не хочешь, чтобы мы шли с тобой, не так ли? – догадалась чуткая Тина. – Вам надо побыть наедине?

– Но я тоже хочу увидеть брата! – заспорила младшая княжна, однако средняя тотчас осекла её, многозначительно поведя бровями. Не обращая на их спор внимания, Саломея размазала по лицу слёзы и неторопливо вошла в спальню.

Серые шторы задёрнуты, мебель передвинута, а в воздухе пахло спиртом. Столь безрадостно большая и светлая опочивальня Вано ещё не выглядела никогда.

– Даико, – послышался тихий, но радостный голос, от которого тело покрылось мурашками. – Даико!..

Дариа Давидовна встала с краешка кровати и, зашуршав юбками, мелкими шагами направилась к выходу. У дверей женщина остановилась и, поджав губы, подбадривающе улыбнулась старшей дочери Георгия. Та кивнула ей в ответ, прошептав еле слышное «спасибо».

Даже когда княгиня Циклаури удалилась, Саломея ещё долго не решалась взглянуть на брата. Сердце ныло, предчувствуя, что от этого зрелища разорвётся на части, но он так настойчиво звал её, даже руку ей протянул. Ну что за беспечность!..

– Иди ко мне, – прошелестел он устало и немного приподнялся на локтях. Вздрогнув от страха, сестра бросилась к постели и, сев на пол, шлёпнула его по затылку.

– Что ты делаешь? Совсем-совсем о нас не думаешь!.. Эгоист ты этакий! – отчитала она дзму, сорвавшись на крик, и даже зарыдала прямо посреди тирады. – Тебе нельзя двигаться, иначе истечёшь кровью!.. Что мы будем делать без тебя?

Но Вано, казалось, не слышал её и только смотрел. Смотрел и любовался.

Хотя сам был бледен как смерть. Столько крови потерял… подумать только! Губы почти синие, на щеках потух привычный румянец, а из глаз исчез лукавый огонёк, которому она не могла нарадоваться раньше. Он как будто резко похудел и осунулся, а жизнь стала слишком явно угасать в его теле. Ах, что бы она только не отдала, чтобы повернуть время вспять!

– Не истери, моя красавица-сестрица, – любовно проговорил брат, дотронувшись до её лица рукой. Саломея не сдержала рыданий и расплакалась, уткнувшись в его одеяло. – Я всё равно умру, так дай хоть сделать то, что важно, напоследок.

– Ты не можешь сейчас уйти, – неистово замотала она головой, судорожно сжимая простыню. – Не можешь покинуть нас вот так! Ты ещё женишься, осчастливишь какую-нибудь девушку и нас вместе с ней…

– Я бы очень хотел этого, – вдруг признался юноша, и даико торопливо подняла глаза с пола. Ей не показалось?! – Хотел бы сделать кое-кого своей женой, но…

– Вано!.. – Она захныкала от счастья, а на губах расцвела страдальческая улыбка. – Боже мой, Вано!..

Они немного помолчали, прежде чем вспомнили, в каких обстоятельствах вели этот разговор. Сколько успокоения он принёс бы им, если бы они раньше на него решились! Ах, ну почему озарение пришло так поздно?

– Как её зовут? – поинтересовалась она между делом, не пряча восторга. Как ей нравилось обсуждать всё это!..

– Катя, – с нежностью отозвался Вано. – Катерина. Как у Островского в «Грозе» …

Сестра видела, с каким восхищением он говорил о своей Кате, и от той любви, что переполняла его душу, ей самой становилось безгранично тепло. Они вытащат его из лап смерти, обязательно вытащат!..

– Какая она? Расскажи поподробнее.

– Расскажу! Обязательно расскажу. У меня не так-то много времени, милая даико, поэтому выслушай меня, пожалуйста, внимательно.

Саломея осеклась, слизав с губ влажные капельки. Вано набрал в грудь побольше воздуха и пролепетал:

– Моя последняя воля связана с ней, – проговорил он серьёзно, а она вновь расплакалась от его деятельного тона. – Я отдал Шалико письмо…

– Ты лично нас с ней познакомишь. Нет нужды в каких-то письмах!

– Саломе, я же попросил тебя. Это очень важно.

Она всхлипнула и, крепко сжав его ладонь, поцеловала её, задрожав всем телом.

– Возьми у него письмо и сходи к ней. Она – экономка в доме моего приятеля. Андрей взял её к себе из милости, а то бы она получила жёлтый билет, – изрёк он с неприкрытой горечью. – У неё отец пьёт и злющая мачеха, которая постоянно попрекает её панелью. И ведь без меня… она действительно там окажется.

Вано замолк, закашлявшись, а даико в очередной раз схватилась за шею. Подобная девушка привлекла её брата? Ах, да ведь он всегда мыслил не так, как другие! С кисейной княжеской дочерью он наверняка заскучал бы.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты о ней позаботилась, – закончил он, обрадовавшись, что она его так и не перебила. – Тогда я буду спокоен и за неё тоже.

– Я никогда её не оставлю, – пообещала Саломея, ни секунды не медля. – Твоя возлюбленная будет мне ещё одной сестрой. Она мне ею уже стала!..

Его щёки даже порозовели, когда она сердечно в этом поклялась. Вано посмотрел в потолок и, устало зажмурившись, улыбнулся сквозь боль. В ту минуту он, похоже, чувствовал себя по-настоящему счастливым.

– Сначала передай ей письмо, – беззвучно пробормотал брат, не распахивая век, – а потом уже предлагай помощь. От твоей она может отказаться, зато от моей – нет.

– Я возьму её к себе камеристкой, – пылко заверила его сестра. – Или в дом к Циклаури, если она не захочет к нам.

– И учиться! Отправь её учиться, а то она мечтала…

Перебрали несколько вариантов и только когда Вано полностью ими удовлетворился, продолжили говорить:

– Если Шалико позаботится о Нино, а ты о Кате, то меня ничто больше не будет огорчать. Кроме Пето…

Сестра изменилась в лице, услышав это имя, но, памятуя о прошлой просьбе, решилась выслушать его до конца.

– Прости, но я так его и не убил, – заключил он, сжав кулаки. – Не смог…

– Вано!.. – вскрикнула Саломея, задыхаясь от рыданий. – Он застрелился, слышишь?!.. Ты спас меня, спас! Ты сделал это, понимаешь?

Никогда прежде она не видела на чьём-то лице такого облегчения. Дзма выдохнул так громко, что она всерьёз побоялась за его жизнь. Она затрясла его изо всех сил за плечи, и только тогда он слабо ей повёл головой.

– Слава Богу! – взмолился он ослабленно. – Слава Богу!..

Молодая вдова выходила из комнаты на негнущихся ногах. В последние минуты её пребывания кровотечение и боль усилились, и, предчувствуя скорый конец, Вано попросил её привести всех поскорее. Внизу уже ждал священник, которого привёз Модест Карлович на случай, если молодой князь захочет причаститься. Оставив святого отца в Сакартвело, распорядитель поехал с трупом Пето к Ломинадзе. Прошло уже три часа, а ни Давид, ни Матвей Иосифович не показывались на горизонте. Дождь пошёл опять.

– Найдите ему другого врача! – свирепел Георгий, кидаясь то на Константина, то на священнослужителя. – Этот старый еврей не единственный на всю Грузию лекарь!..

– Но он лучший во всём Ахалкалаки, а операция тяжёлая. Другой не справится, – здраво рассуждал князь Циклаури. – К тому же мы не найдём иной вариант так скоро. Матвей Иосифович один лечил всю нашу волость…

Надежда угасала с каждой минутой, как песок сквозь пальцы. Стоны и крики усиливались. Святой отец поднялся в спальню, чтобы отпустить больному грехи.

У кровати Вано не хватало места. Саломея опустилась на колени у изголовья брата и, держа его за руку, зарылась головой в его одеяло. Георгий хмурил брови и на каждое обращение к себе огрызался, походя на пороховую бочку с зажжённым фитилем. Он стоял у окна и смотрел на дорогу до тех пор, пока глаза не стали слезиться. Тина, сидя на стульчике по правую сторону от кровати, вглядывалась стеклянным взором в стену и, казалось, не дышала. Нино сползла по ней вниз и не двигалась, согревая собой холодный пол. Старшие Циклаури вместе со средним сыном скромно стояли в стороне, пока священник читал над умирающим молитву. На его устах до последнего играла улыбка.

Дождь неустанно барабанил по крыше, когда Шалико не спеша вышел на крыльцо и промочил под ним брюки и сорочку. Дождевые капли падали с ресниц на глаза и мешали отчётливо видеть перед собой, но юноша всё равно приметил образ всадника, приближавшегося с невообразимой скоростью к Сакартвело. С Давида струился десятый пот, когда он спрыгнул с коня и, тяжело дыша, приблизился. Матвей Иосифович сломя голову пробежал мимо с целым сундуком в руках. Но был ли от него теперь толк?

Старший брат затаил дыхание и, подойдя вплотную, безмолвно повёл глазами. Младший в ответ скорбно покачал головой, а слёзы побежали по его щекам рекой. Потерявшись на мгновение, Давид прижал Шалико к себе и горячо похлопал его по спине.

17

«Погиб поэт! – невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..»

Эта цитата из произведения Михаила Юрьевича Лермонтова сама пришла на ум Шалико, пока они безмолвно шествовали к кладбищу близ Сакартвело через три дня после кончины Вано. Никто не разговаривал. Горе слишком сильно захлестнуло каждого из них, и любое упоминание страшной трагедии вызывало нестерпимую ноющую боль в сердце.

Вано умер вечером двенадцатого августа, а утром тринадцатого числа Саломея распорядилась перебрать содержимое его стола и ящиков, достать оттуда все бумаги, письма и документы. Шалико охотно передал ей конверт, который её брат слёзно вверил ему за час до дуэли, а второй, как и полагалось, отдал Георгию Шакроевичу. Саломея не стала расспрашивать у отца, что именно писал в своём последнем обращении к ним покойный, но зато с головой ушла в следующее: под его подушкой она обнаружила толстую тетрадку, сплошь исписанную размашистым почерком. В ящиках же нашлись бесчисленные листы с трогательными стихами. От упоминания «Екатерины Прекрасной» в этих стихах слезились глаза.