Мариам Тиграни – Картвелеби (страница 32)

– Ты можешь жить в старом, прогнившем мире, если хочешь, – прозвучало другое мнение, и его носитель грубо толкнул оппонента в грудь. – А нам надоело всё это! Нам хочется перемен, и ради них мы готовы рискнуть!

– Ну вот и рискуйте, а нас не вмешивайте!.. Кто вас просит за нас решать?!

С двух сторон загалдели, и щёки Пето запылали огнём, когда он услышал восхищение и азарт в голосах тех рабочих, которые приняли их сторону, и как никогда прежде ощутил свою значимость, подумав о том, что сам всё это подстроил.

– Я опасаюсь драки, – затревожился Вано, когда две спорящие коалиции настолько возбудились, что передвинули в ходе споров один из прессов. – Такими темпами кто-то обязательно услышит шум!..

Пето не хотел думать о последствиях и с особым мстительным раздражением подумал о дяде, владениям которого нанёс ущерб одним грамотно подобранным словом! Стало быть, не такой уж он и никчёмный, раз сумел так сильно зажечь народ?!

В какой-то момент кровь ударила Ломинадзе в голову – он вышел вперёд и, перекрикивая споривших, озвучивал свои самые смелые агитации:

– Мы отказываемся работать у Мгелико Зурабовича за те деньги, которые он нам платит!..

– Отказываемся! – отозвалась одна половина толпы, пока от второй отделялось всё больше и больше народу, но подпольщики, разгорячённые своим выступлением, не придали этому значения. То, что эта часть рабочих могла отправиться прямиком к хозяину и пожаловаться, мятежникам в голову не пришло.

– И ни один пресс больше не заведём, пока он не станет относиться к нам подобающим образом!

– Не заведём!

– И пусть он или его сыновья не позволят себе лишних изречений в наш адрес – мы не будем это терпеть!

– Ни с места! – зазвучал ожидаемый жандармский свисток, вернувший их в реальность из сладостного опьянения собственных идеалов. – Именем Его Величества!..

Началась жуткая давка, но даже в ней Пето увидел среди жандармов здоровяков-кузенов и бровастое лицо дяди, уловил, как замерцали вдали полы его длинного плаща и засверкали от гнева глаза, смотревшие только вперёд себя. У него не осталось сомнений, что Мгелико Зурабович узнал и заметил его среди бунтовщиков, но племянника эта мысль только позабавила. Пусть именитый дядя знает, что он больше не боялся его и давно перестал дрожать как осиновый лист в его присутствии!.. Пусть знает, что он не даст себя в обиду и будет защищать себя зубами от любого, кто впредь осмелится унизить его!..

– Пето! – заверещал на ухо шурин, оттаскивая его подальше от давки. – Пето, очнись сейчас же! Нам нужно спешить!

Кто-то из жандармов выстрелил в воздух, и от разоблачения несчастных подпольщиков спасла только младшая невестка Мгелико Зурабовича, выбежавшая на страшные звуки из винного погреба. Она была к тому же беременна, и, чтобы не вызвать у неё преждевременных родов, хозяин завода и его сыновья остановили погоню на время, пока за ней не пришла свекровь. Пето и остальные выиграли несколько минут, и этого оказалось для них достаточно.

– Самое главное мы сделали! – перевел дух Резо, придерживая для товарищей дверь в помещение с кверви, в котором до сих пор отвратительно пахло спиртным. – Мы заронили в сердцах людей зёрнышко сомнения!..

– Через несколько часов, – поддержал его Андрей, когда они скрылись за ближайшим углом, а жандармы, выбежавшие из чёрного входа через пару минут, побежали в другую сторону, – шестьдесят процентов рабочих кинутся читать «Капитал».

– А мой дядя, – сардонически улыбнулся Пето, упёршись руками в колени, – навсегда научится меня уважать…

***

Через два дня Константин Сосоевич читал свежий выпуск «Ахалкалакского листа» и распивал бодрящий утренний кофе. Его домашние занимались каждодневными хлопотами: Торнике с сыном поехали на рынок выбирать гостинцы для Георгия Шакроевича и его дочерей, Давид, с утра весёлый и жизнерадостный, с радостью вызвался сопровождать бидзу и Сосо, а Константин остался коротать тот летний день в обществе женщин и среднего сына.

– Я уговорил Шакроевича, – похвастался он жене и обслюнявленным пальцем перевернул газетный лист, – чтобы он дал приём в Сакартвело для Сосо и Торнике. Милая Нино без памяти влюбится в нашего петербургского красавца! Вот увидишь, Дариа Давидовна!

Шалико выронил из рук книгу, которую всё это время увлечённо листал, сидя у подоконника, и Ламара не преминула фыркнуть брату, чтобы тот перестал витать в облаках. Не с той ноги, что ли, встал?!

– Не знаю, дорогой, не знаю, – покачала головой Дариа и дотронулась до плеча Софико, чтобы та не забывала об осанке, когда сидела за фортепьяно. – Мне не показалось, что Георгий в восторге от затеи с женитьбой. Мне кажется, у него другие планы на Нино…

Любящая мать, лучше всех в семье чувствовавшая душевный настрой Шалико, украдкой ему подмигнула, а он улыбнулся ей в ответ.

– Чепуха! – заспорил старый князь, прикрывшись внушительными страницами «Ахалкалакского листа». – Где он найдёт лучше, чем мой племянник? Прекрасно сложенный юноша, и при дворе служит! А сам Торнике год как обер-камергера получил…

На миг все разговоры стихли, и комнату заполнила приятная игра Софико. Домашние слушали с интересом, хотя саму девочку игра увлекала мало, вопреки стараниям Дарии Давидовны привить младшей дочери любовь к «девчачьим забавам». Вскоре она и вовсе оставила фортепьяно и, пока мать переговаривалась о чём-то с Ламарой, на цыпочках подошла к креслу, за которым сидел Шалико, и с энтузиазмом выглянула из его плеча. Он живо оглянулся и придвинул к ней поближе книгу.

– Что это у тебя такое? – спросила она полушёпотом, чтобы не привлечь внимания родителей, чем вызвала умилённую улыбку на лице брата. – «Страдания юного Вертера»? В оригинале?

– «Фауст», – гордо поведал Шалико и ещё шире улыбнулся, заметив полное понимание в глазах младшей сестры. Бог свидетель: это выражение на лицах окружающих он видел нечасто! – В оригинале.

– Ты же французский любишь больше, – подозрительно сощурилась Софико и тяжко вздохнула. – Я бы лучше читала «Фауста», чем теряла время за инструментом.

– Я люблю оба языка, – не остался в долгу юноша и с любовью дёрнул сестру за щёки. – Но свою умненькую маленькую Schwester27 всё равно больше!..

Девочка удовлетворённо хихикнула и потрепала брата по кудрявой шевелюре. Семейную идиллию нарушила Ламара, которая показала Шалико язык и отобрала у него книгу.

– Эй, комнатный Меджнун! – шаловливо воскликнула она. – Пока ты тут книжки читаешь, кое-кого уже замуж выдадут! Что делать будешь, а? Выкрадешь из-под венца?

– Занимайся своими делами, милая даико, – учтиво ответил Шалико, забирая у неё томик Гёте. – Ах да, прости! Я и забыл, что их у тебя никогда не водилось!

– Водились бы свои дела, – с готовностью поддакнула Софико, – не лезла бы в чужие!

Дариа Давидовна, проявлявшая чудеса терпимости, подошла к детям и стала выяснять, что между ними стряслось, когда муж сделал Софико жест, чтобы та возвращалась за фортепьяно, и забегал глазами по строчкам:

– Вы только послушайте! Земля и правда круглая! – поделился он с семьёй, и на время все позабыли собственные тревоги. – Помните другого свата Джавашвили… Мгелико Зурабовича Ломинадзе? Тут такое пишут про его завод!

Услышав это имя, Шалико мгновенно поднялся с места. Переживания, связанные с Нино и её возможным сватовством, сильно истрепали ему нервы, но он не забывал об обещании, которое дал Арсену Вазгеновичу в злосчастный день после бала. Они с Нино условились, что будут ждать подходящего момента, чтобы вывести Пето Гочаевича на чистую воду. И хотя Шалико не мог знать, когда наступит этот момент, дядя Ломинадзе заставил его сбросить мечтательную хандру и прислушаться. Разве можно и дальше страдать, будто тот самый Вертер у любимого Гёте, когда становой дал ему столь ответственное задание и изо дня на день ждал новостей?

– И что там пишут? – задумчиво протянул юноша и встал у отца за спиной. «Беспорядки на самом крупном винодельном заводе Ахалкалаки»! «Открытый бунт, или Чего ожидать от простого народа?» «Четверо неизвестных побуждали рабочих оставить Мгелико Зурабовича или требовать для себя других условий труда»! Неповиновение! Непослушание! Мятеж!

– «Заговорщики скрылись с места преступления, как только жандармы приехали на завод, – зачитал Константин Сосоевич, а Дариа Давидовна, разливавшая чай по кружечкам для Софико и Ламары, нахмурила брови. – Городской губернатор, а вместе с ним и сам Мгелико Зурабович Ломинадзе, не сомневаются, что орудовавшие на заводе бунтовщики являются марксистами, то есть приверженцами модного экономико-политического течения, пришедшего к нам из Запада. Оно базируется на трудах Карла Маркса и ставит во главе угла труд рабочих. Бунт удалось подавить, но рабочие на заводе до сих пор через одного повторяют цитаты из “Капитала” и грозятся покинуть завод, если им не станут нормально платить»…

Шалико вырвал у отца газету и жадно вчитался в её содержимое. В висках запульсировало, когда он вспомнил те вырезки из столичных газет, которые они с Нино нашли в загадочном ларчике, но на которые не обратили внимания, увлёкшись романтическими стихами и дневником. Имя Карла Маркса не раз украшало те заголовки, но разве это могло быть случайностью?

– Мне нужно написать парочку писем. – Парень поспешно вернул газету papa и, поцеловав в щёчку мать, бросился к лестнице на второй этаж. – Обедайте без меня, хорошо?