Мариам Тиграни – Картвелеби (страница 26)

Или же, наоборот, не понравилось настолько, что он не смог больше терпеть какофонию звуков?

– Я ведь уже сказал, – непринуждённо улыбнулся Игорь, спустился по ступенькам вниз и как ни в чём не бывало опустился на сиденье в первом ряду. – Вы играете просто божественно!

Неужели что-то из своих размышлений она озвучила вслух? Ах, ну и позор же!..

– Бросьте, – отмахнулась девушка, относившаяся к похвале с опаской. – Я всего лишь любитель.

– Вы думаете, я вам льщу? – пожал плечами юноша, ведя диалог на такой обескураживающей ноте, что у неё сперло дыхание. – Потому что вы княжна? Потому что вы красивая девушка?

Тина подняла на него свои большие голубые глаза и с опаской выдохнула. Он рассмеялся.

– И то, и другое. Жаль, что вы так плохо обо мне думаете…

– Я плохо о вас думаю? – удивлённо переспросила княжна и решилась на дерзость, более свойственную её младшей сестре. – Да я о вас и вовсе не думаю!

Это была ложь, и цели своей Игорь добился: выведенная на эмоции, она полностью позабыла свои страх и смущение.

Молодой человек удовлетворённо улыбнулся, когда она сверкнула в его сторону глазами, а затем обернулась к своему пианино и стала играть чуть с большей агрессией.

Он покорно дослушал до конца, но, когда она доиграла, позволил себе очередную резкость:

– И всё ещё неплохо. Жаль вот, только…

– Жаль? – вызывающе вскинула брови Тина, не желавшая сдавать позиции. – Чего же?

– Вам бы влюбиться, – обронил он тоном третейского судьи. – Это всегда идёт на пользу творчеству.

Девушка ахнула и почти что запустила в него статуэткой, украшавшей крышку фортепьяно. Щёки залил румянец, и она поспешно поднялась, забрала свою нотную тетрадку и задвинула банкетку, стараясь не смотреть на Игоря даже боковым зрением.

– И всё же попробуйте как-нибудь спеть! – крикнул он ей вслед, а она изо всех сил сдерживалась, чтобы не обернуться. – Не слушайте вы этих врачей. Делайте то, что вам хочется! Это только ваша жизнь…

На несколько секунд Тина остановилась у лестницы, которая вела за кулисы, но искренне понадеялась на то, что он этого не заметил. Ну надо же! Уже исчезнув за занавесом, она внезапно поняла, что счастливая улыбка не сходила с её лица.

– Как романтично! – огорчённо вздохнула сестра. – Как же мне хочется, чтобы и со мной кто-нибудь так отчаянно флиртовал!

– Нино, – густо зарумянилась Тина. – Никто со мной отчаянно не флиртовал!

– Флиртовал, ещё как! Этого только ты не видишь! Бедный Игорь Симонович…

– Вот смутьянка!

На последних словах Нино заразительно рассмеялась, и среднюю сестру невольно отпустил гнев. Она тоже улыбнулась, и даже Георгий Шакроевич и Константин Сосоевич, ждавшие последних сведений об ужине от кухарки, переглянулись весело и понимающе.

Саломея, стоявшая у окна чуть поодаль от сестёр, слышала краем уха их разговор, но не могла разобраться в тех чувствах, которые он у неё вызвал. Её умилила девичья невинность их речей, но она всё же знала, что в глубине души немного завидовала их молодости, жизнерадостности, будущему, полному романтических мечтаний. Молодая женщина знала, что для неё всё давно осталось позади, но самым болезненным казалось то, что она не испытала всего сполна. Жизнь текла у неё сквозь пальцы и как будто закончилась, так и не начавшись. Слёзы наворачивались на глазах из-за того, как бестолково всё сложилось.

Она огляделась и остановила свой взор на брате, который что-то увлечённо рассказывал молодым Циклаури, пока её супруг беседовал с тестем, и на какой-то момент взор её потеплел, а зрачки расширились. Давид!.. Сердце сжималось от боли, когда она смотрела на него и думала об упущенных возможностях, думала об альтернативе, думала о… невозможном, недосягаемом, запретном.

Внезапно Циклаури-старший посмотрел на неё в упор и тоже замер, размышляя о чём-то своём. Возможно, даже о том… о запретном и недосягаемом.

Саломея встряхнула пышной копной волос и пару раз порывисто моргнула. Сердце стучало как бешеное, а в комнате становилось как будто слишком душно. Всему виной недопустимые мысли или…? Она не знала наверняка, но зато после очередного чересчур пылкого взгляда Давида уверилась в следующем: ей точно пора на воздух!

Извинившись перед всеми, старшая дочь Георгия засеменила к выходу, зашуршав пышной юбкой. Мужчины недоумённо переглянулись, а сёстры нахмурили лбы и через пару минут бросились за ней следом.

Один лишь Давид догадывался о настоящей причине её бегства, и эта мысль ещё сильнее его удручила. В порыве эмоций он отошёл к тому месту, на котором пару секунд назад стояла Саломея, и почувствовал… странный запах гари, становившийся с каждой минутой всё сильнее.

Опытный военный, он быстро понял, что душок исходил с улицы, и ужаснулся, когда увидел в окно, как горела материнская теплица. Ах, это было ожидаемо! Жара наверняка вызвала искру, от которой её деревянная крыша загорелась в одночасье. Помимо теплицы, теперь пылал и деревянный настил, по которому огонь перебросился на террасу позади дома, а оттуда… внутрь.

Измайловец поднял глаза с пола и с ужасом увидел, как огонь стал проглядываться впереди, сквозь открытые нараспашку двери в коридоре и сестринских спальнях, где ранее исчезли Саломея, Тина и Нино. Шок помешал ему прореагировать быстро, а тем временем Ламара совершила самую большую ошибку, какую только можно было представить себе в подобных обстоятельствах.

– Ах, как душно! И запах какой-то странный… будто горит что-то, – пожаловалась она так громко, как только могла. – Давайте откроем окна!

Эта идея привела её старшего брата в тихий ужас, но Ламара всё равно оказалась быстрее. Впущенный в больших количествах воздух подействовал на огонь разрушительно. Огненная стихия зашипела и накрыла их страшной волной.

Не чувствуя боли от ожогов, Давид в немом отрешении смотрел, как пламя охватывало крышу, окна, выглядывавшие из них занавески, парадную дубовую дверь, которую отец заказал специально из Тифлиса, и многое другое. Вокруг ужасно суетились, но он с трудом разбирал, кто именно. Стояла страшная паника, и приказчик отца сновал туда-сюда с огромными вёдрами воды, срывая голос на ленивого мажордома:

– Женщины и дети! – кричал он на кучера и отцовского камердинера. – Вы сами выбрались, а о других не подумали?

Гувернантка Софико – изнеженная француженка – звучно захныкала под боком, когда её вывел из пламени конюх. Экономка с кухаркой залились громким кашлем, когда под ручку вышли из огня следом, и только за ними показалась тучная фигура Константина Сосоевича. Никого из Джавашвили Давид пока что не увидел.

Все эти люди составляли неотъемлемую часть его жизни, и, видя их в таком состоянии, Давид впадал в оцепенение. Казалось, будто вместе с местом, в котором он родился и вырос, огонь сжигал изнутри и его самого. Как долго это будет продолжаться? Как много тревог должно выпасть на их долю, чтобы судьба, наконец, угомонилась? Неужели душевное спокойствие навсегда для него потеряно вместе с рукой Саломеи Георгиевны?..

Кровавое зарево, поднявшееся в воздух от пожара, красноречиво ответило на эти вопросы.

Но мысль о Саломее заставила лейб-гвардейца прислушаться к тому, что бормотал под боком отец, проявлявший недюжинное хладнокровие в столь тяжёлый момент.

– Мои домашние вышли? – кричал Константин Сосоевич, вытирая сажу с лица. – Дариа! Ламара и Софико целы?!

Не успел он спросить это, как Дариа Давидовна, отчаянно оплакивавшая свой цветник, заковыляла навстречу супругу, держа под руку малышку Софико. Вечно несчастная Ламара выплыла из-под козырька, возвышавшегося над чёрным входом для слуг, и, когда её отпустил первый шок, протяжно захныкала, уткнувшись отцу в жилетку. Софико, кашляя в маленький кулачок, вцепилась в широкую юбку матери и тоже пустила пару слезинок.

– Ну-ну, калишвили24 перестань, – с нежностью твердил старый князь, прижимая непутёвую дочурку к своей груди. – Всё будет хорошо, мы заново всё выстроим! Где наша не пропадала!

И хотя Константин храбрился изо всех сил, с его глаз одна за другой полились гроздья слёз, и тогда вся его семья сдалась в плен сентиментальным порывам.

Давид смотрел на отца, мать и сестёр, словно в тумане, и лишь сквозь дымку в собственном сознании наконец заметил за их спинами горячо обнимавшихся Джавашвили – отца и сына. В образовавшейся суматохе они только друг друга нашли, и Вано не переставал истошно уверять Георгия, что выбрался из огня живым и невредимым.

Он наблюдал за друзьями семьи долго и упорно, пытаясь заглушить шум в ушах, и уже хотел подойти к ним, чтобы спросить о княжнах, когда младший брат дёрнул его за рукав сорочки и вгляделся в его лицо с такой болью в глазах, что у бывалого офицера сердце упало в пятки.

Он хотел бы спросить, отделался ли Шалико порванными брюками и кровавыми ссадинами на губах и висках, когда брат перебил его и, задыхаясь от нахлынувших чувств, очень по-грузински всплеснул руками.

– Дзма… – С трудом отдышавшись, юноша указал на охваченное пламенем здание. – Там… там Нино!

Давид изменился в лице и, бросив на Вано мимолётный взгляд, произнёс:

– Саломея…

Юноши одновременно сорвались с мест и промчались мимо брата и отца девушек, так и не обернувшись в их сторону. Впрочем, Вано безошибочно растолковал мотивы друзей и без промедления кинулся следом, но смог догнать их только у чёрного входа. Огонь меньше всего тронул крыло прислуги, поэтому они, без сомнения, выбрали именно этот путь.