Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 24)

Sol: и народу тут… не самое приятное соседство. Опять тот самый тип с соревнований плавает где-то здесь, и моя рыжая одногруппница, кажется, как магнит для таких историй. Уже предчувствую, что к концу саммита она снова влипнет во что-нибудь, и мне придётся… не знаю. Просто раздражает.

Дана прочла это, и её пальцы сами потянулись ответить. Габби должна быть вне этих историй, но одновременно понимающей.

Габби: ты так о ней печёшься… это странно, учитывая то, как ты о ней отзывался.

Пауза. Она видит, как он читает, его брови слегка сдвинулись. Он печатает дольше обычного.

Sol: да, странно, сам себе удивляюсь. Раньше переживал (злился, скорее), потому что она была слепой и глупой. Жила в своём мире параграфов и не видела реальных людей и реальных опасностей, как ребёнок, который вышел на оживлённую трассу с учебником ПДД в руках, а сейчас… – тут он сделал паузу в печати, и Дана видела, как он задумчиво смотрит в пространство перед собой – сейчас она стала… эффектнее, заметнее, сбросила часть этой дурацкой брони, и это делает её ещё более уязвимой. Потому что те, кто раньше просто смеялись над «заучкой», теперь смотрят на неё иначе, а она, похоже, до сих пор не понимает разницы между безобидной шуткой одногруппников и… целевым вниманием.

Дана читала эти строки, и в горле у неё встал ком. «Слепая и глупая». «Эффектнее. Заметнее». Он видел перемену, его беспокойство было не отвращением, а… чем-то вроде ответственности. Как будто он, наблюдая за её метаморфозой, почувствовал, что теперь должен быть настороже. Не потому, что она его, а потому что она стала видимой в мире, правила которого она, по его мнению, не понимала.

Это была не та реакция, которую она ожидала. Она рассчитывала на презрение, на насмешку над её попытками измениться, а он… беспокоился.

Она не знала, что ответить. Габби должна была утешить, но как? Сказать «не переживай»? Это было бы слишком просто.

Габби: может, она сильнее, чем ты думаешь? Просто учится по-своему. Не через падения, а через… наблюдение, и, может, ей не нужен страж. Может, она сама справится.

Она отправила и тут же пожалела. Это прозвучало как защита самой себя, но отменять было поздно.

Sol: надеюсь, что ты права, но что-то мне подсказывает, что твоё «наблюдение» и «реальность» – это разные вещи, а пока… буду держать ухо востро. Хотя бы ради собственного спокойствия. Скучная лекция стала немного интереснее. Спасибо.

Он закончил диалог, Дана выключила экран и убрала телефон. Она больше не слышала лектора, сидела, глядя в свою тетрадь, но не видя строк.

Он держал ухо востро ради собственного спокойствия. Значит, её состояние теперь влияло на его покой. Это было… ново и опасно, потому что если его «спокойствие» связано с ней, реальной Дaной, то, где тогда грань между его отношением к Габби и его отношением к ней?

Она украдкой взглянула на него. Он смотрел прямо на лектора, но взгляд его был отсутствующим, сосредоточенным на внутренних мыслях. Его пальцы барабанили по обложке блокнота. Он действительно был настороже.

В этот момент её собственный телефон в кармане завибрировал снова, но на этот раз это был не Sol, а сообщение в общем чате делегации от Ильи: «Вечером в холле гостиницы сбор и неформальные дебаты! Всем быть!»

Вечерние неформальные дебаты в холле гостиницы обещали быть жаркими. Тема, предложенная модератором из питерской делегации, была классической для студенческих вечеринок: «Технологический прогресс: освобождение человека или новый вид рабства?» Традиционно Соломон должен оказаться на стороне бунтарей, видящих в прогрессе угрозу человеческой свободе, а Дана – защищать системный, рациональный взгляд, видя в технологиях инструмент.

Группы разделились, Соломон, как и ожидалось, встал под знамя «нового рабства». Дана, к удивлению многих (и в первую очередь, его самого), после короткой паузы тоже сделала шаг в его сторону.

– Лаврова? – недоуменно пробормотал Илья, стоявший рядом. – Ты точно туда?

– Абсолютно – ответила она спокойно.

Дебаты начались. Оппоненты, в основном ребята из технических вузов, сыпали цифрами, примерами роста качества жизни, говорили о доступности информации, медицинских прорывах.

Когда слово дали их стороне, первым заговорил Соломон. Он был в своей стихии – эмоциональный, образный, бил по философской подоплёке:

– Вы говорите об освобождении времени, а кто забирает это освобождённое время? Соцсети, алгоритмы, бесконечный контент, который проектируют, чтобы вы не могли оторваться! Это не освобождение – это замена одного хозяина на другого, более изощрённого!

Он закончил под одобрительный гул своей группы, далее слово взяла Дана.

– И я полностью согласна со словами Соломона – начала она, и в холле на секунду воцарилась тишина. – Но давайте добавим юридический аспект. Прогресс создаёт новые, невидимые формы зависимости, которые право просто не успевает регулировать. Алгоритмическое рабство в экономике, где нет контрактов, только «соглашения». Сбор и монетизация персональных данных, где мы, по сути, сами, добровольно, подписываемся в крепостные к своим цифровым профилям, и самое страшное – это создание правовых систем, основанных на искусственном интеллекте, где решение о вашей виновности или кредитоспособности принимает «чёрный ящик», не поддающийся человеческому пониманию и обжалованию. Это не просто «новый вид рабства», а рабство, упакованное в красивую обёртку «удобства» и «объективности», и потому в разы более опасное.

Она говорила чётко, холодно, подкрепляя каждый тезис примерами из европейской и американской юридической практики. Она не спорила с Соломоном. Она брала его эмоциональный посыл и усиливал его стальным каркасом фактов и правовых норм. Их выступления смотрелись не как два отдельных мнения, а как слаженная атака с двух флангов.

Соломон сначала смотрел на неё с недоумением, потом с нарастающим изумлением. Когда она закончила под аплодисменты даже части оппонентов, он просто стоял, глядя на неё, словно видел впервые. Дебаты в итоге свелись вничью, но их дуэт запомнился всем. Когда всё закончилось и группы стали расходиться, Соломон догнал Дану у лифта.

– Что только что произошло? – спросил он прямо, без предисловий, блокируя ей путь к кнопке.

Она подняла на него удивлённые глаза, делая вид, что не понимает.

– О чём ты?

– Ты поддержала моё мнение на дебатах. Не просто кивнула, а развила его, с цитатами и статьями. – В его голосе звучало недоверие, смешанное с какой-то тревогой.

– И что? – она пожала плечами, нажимая на кнопку вызова. – Почему тебя это так удивляет? Мы же не всегда обязаны спорить до хрипоты.

– Но мы всегда спорим до хрипоты – возразил он, не отступая. – Это… наш способ общения, а в последнее время… с тобой что-то происходит, но я не могу понять что.

Лифт приехал с тихим звонком, Дана вошла внутрь, и он шагнул следом.

– Не придумывай – сказала она, глядя на цифры над дверью. – Я всё та же Дана. Просто в этот раз я правда согласна с твоей позицией. Ты же не думаешь, что я настолько упёртая, чтобы спорить ради самого спора? Мы же можем иногда сходиться во мнениях. Уверена, у нас может быть много общего, если мы уберём в сторону наше вечное соперничество.

Он резко повернулся к ней.

– Я не соперничаю с тобой.

Она медленно перевела на него взгляд, и в её серых глазах вспыхнула знакомая, острая усмешка.

– Ну конечно – протянула она так, что эти два слова прозвучали как самое язвительное опровержение.

Лифт остановился на их этаже, двери открылись. Она вышла первой и пошла к своей комнате, не оглядываясь. Он остался стоять в кабине лифта, смотря ей вслед, пока двери снова не сомкнулись.

Сердце её билось часто и глухо. Она сделала это намеренно. Она нарушила шаблон и его реакция – это замешательство, попытка понять, что происходит – была именно тем, чего она хотела. Пусть гадает, пусть ищет объяснения. Пусть его образ «слепой и глупой заучки» треснет окончательно.

Но почему-то её собственная фраза «у нас может быть много общего» отдавалась в душе не фальшивой нотой, а странным, тревожным эхом чего-то, что могло бы быть правдой. Если не война, которую она сама же и вела на двух фронтах: против него в реальности и за его доверие в виртуальности, и сегодня эти фронты опасно сблизились.

После дебатов все были на взводе, и мысль о тихом «отбое» казалась преступной.

– Давайте соберёмся в нашем номере, вчетвером, сыграем во что-нибудь. Правду или действие! – предложил Илья, и в его глазах блестело озорство.

Дана тут же отказалась. Идея сидеть в тесной комнате с Соломоном посреди ночи, играя в игры на откровенность, казалась ей худшим из возможных кошмаров. Особенно после сегодняшних дебатов и того странного разговора в лифте. Но Марина, обычно сдержанная, вдруг оживилась:

– Давай, Дана! Расслабься! Это же всего игра. Мы все взрослые люди.

Илья поддакивал, под их дружным напором, а также из-за тайного опасения, что они что-то заподозрят, если она будет упираться слишком яростно, Дана сдалась.

Около полуночи, уже переодетые на ночь, они с Мариной на цыпочках пробрались через коридор в номер Ильи и Соломона. Дана чувствовала себя нелепо в своих длинных розовых пижамных штанах и свободной рубашке в клетку – одежде, купленной мамой ещё в школе, но внезапно ставшей единственной тёплой и удобной для поездки. Её рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на лице нет и следа макияжа.