Мариа Армлин – В объятиях глициний (страница 8)

Отец Амелии был, как могучее дерево с глубокими корнями, прочно связанными с родной землей. Его мысли и чувства были навсегда переплетены с тем местом, где покоилось сердце его жизни – жена, которую он любил больше всего на свете. Он остался преданным своей единственной женщине, даже когда ее не стало.

Амелия унаследовала эту верность. Она заботилась о нем с таким же трепетом, каким он когда-то окружил ее, будучи единственным родителем. Неважно, в какой части света она находилась, Амелия всегда была с ним на связи, всегда оберегала его. Они были связаны не только кровными узами, но и общей болью утраты, которая, как ни странно, только усилила их привязанность друг к другу. Амелия могла быть успешной в любом месте, но ее сердце всегда оставалось там, где находился ее отец.

Когда я посмотрела на нее, стоящую у кухонного стола, мое отражение в зеркале вдруг показалось еще более блеклым и усталым. Мой неопрятный вид словно кричал о той глухой боли, которую я пыталась спрятать. На миг мне стало неловко – будто я не имела права страдать, ведь были люди, пережившие нечто куда более трагичное. Как будто у боли есть своя иерархия, и моя, на этом фоне, казалась ничтожно малой.

– Хвостик, ты там долго? – послышался мягкий голос из кухни.

Однажды мама рассказала нам, что еще в детстве Шушанна присвоила ей кличку "хвостик", потому что мама бегала за ней по пятам и не могла с ней расстаться. Когда мы с Амелией услышали эту историю, нам она показалась такой трогательной, что мы решили сохранить эту традицию. Теперь звание «хвостика» по праву принадлежало мне.

– Я так рада, что ты пришла, – сказала я, присаживаясь за стол и улыбаясь, как только могла.

– Конечно, конечно, верим, – с легкой улыбкой отозвалась Амелия.

Она ловко орудовала ножом, нарезая сыры с идеальной аккуратностью. С одной стороны тарелки она разложила свои любимые сорта, с другой – мои. Ее длинные пальцы с алым маникюром двигались так быстро и уверенно, что мне казалось, будто она проделывает это ежедневно. Русые локоны, выбивавшиеся из небрежного пучка, придавали ее облику мягкости, а нежный макияж подчеркивал выразительность янтарных глаз, едва заметный румянец и легкую припухлость губ.

Амелия выглядела безупречно. На ней было скромное, но элегантное платье прямого кроя нежного персикового цвета, которое подчеркивало ее хрупкость. Единственными украшениями были жемчужные серьги, которые достались ей от бабушки Нелли. В ее облике была та легкость, которая заставляла людей оборачиваться. Она всегда умела выглядеть так, словно только что сошла с обложки глянцевого журнала.

– Какая же ты красивая, Амелия, – вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать свои слова.

Она улыбнулась своей теплой, лучезарной улыбкой.

– Ты тоже, милая, очень красивая, – сказала она, нагнувшись и по-матерински поцеловав меня в лоб. Потом ее янтарные глаза встретились с моими, и она добавила, серьезным, но нежным голосом: – Просто ты забыла это…

Я не успела ответить. Она уже протянула мне тарелку и с улыбкой сказала:

– А теперь бери это и пошли на балкон.

За какие-то десять минут Амелия преобразила мой скромный ужин в нечто, достойное журнальной обложки настоящих эстетов. Бежевая, почти прозрачная скатерть легла на стол, словно легкий летний туман. Утонченные стеклянные бокалы ловили последние лучи заходящего солнца, блестя, как драгоценности. Бутылка белого вина покоилась в подставке со льдом, создавая ощущение изысканного праздника. На центральном месте разместилась тарелка с разнообразными сырами, тщательно отобранными и разложенными так, чтобы каждый кусочек выглядел соблазнительно. Рядом – ваза, полная свежих фруктов, которые переливались мягкими оттенками желтого и красного в свете свечи. Амелия, как всегда, не забыла о своей любимой ароматической свечке с нежным запахом манго, который, смешиваясь с вечерним воздухом, заполнял пространство теплым уютом.

Природа, словно решив подыграть этому торжеству эстетики, разыгрывала перед нами собственный спектакль. Солнце медленно пряталось за линию гор, оставляя за собой дорожку алых и золотистых лучей, которые расползались по небосклону, как акварель. Небо, словно поддавшись общей эйфории, смешивало синие, розовые, красные и фиолетовые оттенки в величественном танце. Вдалеке слышалось пение птиц, их голоса вплетались в тишину, дополняя картину. Все остальное погружалось в мягкий, обволакивающий мрак. Было ощущение, что в мире остались только мы, это чарующее небо и легкая, умиротворяющая пустота.

– Что ты написала за последний год? – вдруг раздался голос Амелии. Она не смотрела на меня, ее взгляд был направлен куда-то вдаль, в ту бесконечную линию горизонта, где солнце прощалось с нами.

Этот вопрос застал меня врасплох. Писательство, которое когда-то было смыслом моей жизни, в последние месяцы стало чем-то изнурительным. Однако я знала, что мой долг перед издательством все еще висит надо мной. Люди склонны жалеть тебя в течение пары месяцев, но спустя год сочувствие неизбежно сменяется раздражением. И если я не представила бы новую книгу в ближайшее время, меня ожидало не просто разочарование, а самая настоящая злость со стороны тех, кто в меня поверил и вложился.

– Ничего толкового в голову не лезет, – коротко ответила я, надеясь сменить тему.

Амелия повернула голову и улыбнулась своей легкой, чуть насмешливой улыбкой, которая всегда будто говорила: «Я знаю, что у тебя внутри».

– У тебя? Ты же та еще фантазерка, – сказала она, и ее голос прозвучал так мягко и ободряюще, что мне на мгновение стало стыдно за свое бездействие.

– Знаю… – протянула я, не глядя на нее. – Просто сейчас мне не хочется ничего писать.

– Понимаю, – кивнула она, крутя в руках бокал вина.

Несколько минут мы молчали, наблюдая за тем, как краски заката медленно растворялись в ночной темноте.

– Амелия… – нарушила я тишину.

– Да? – отозвалась она, не поворачивая головы.

– Ты по ней скучаешь? – осторожно спросила я.

Это был вопрос, который я боялась задать всю свою жизнь. Мы с Амелией никогда не говорили о ее матери. Она всегда избегала этой темы, словно наложив на нее внутреннее табу. Но сейчас, под действием вина, уюта и волшебной атмосферы вечера, я почувствовала, что мы стали слишком уязвимы, и желание поделиться с кем-то своей болью стало острой необходимостью. Возможно, впервые за долгое время она была готова услышать этот вопрос и свой ответ.

Амелия молчала. Ее пальцы крепче сжали бокал, но лицо оставалось спокойным. Казалось, она обдумывала, как ответить, или, может быть, решала, стоило ли вообще говорить.

– К сожалению, в нашем словарном запасе не хватает слов, чтобы описать то, что я чувствую, – после долгой паузы тихо произнесла Амелия. Ее голос звучал спокойно, но в нем были слышны нотки напряжения, словно каждое слово давалось с трудом. – Скучать можно по тому, кого ты видел, кого обнимал, чью улыбку запомнил. А я испытываю нечто другое… что-то более мучительное. Все детство меня окружали ее фотографии, рассказы о ней. Я знаю все о ее жизни, каждый миг, каждую деталь. Но не ее саму.

Ее слова пронзили меня до глубины души. Я ощущала ее боль так остро, будто она была и моей. Но я не осмелилась ее прервать. Амелия редко говорила о своих чувствах, а сейчас она впервые позволила себе раскрыться. Даже в эту минуту ее глаза избегали моих, словно она боялась, что от прямого взгляда ее хрупкая смелость разбилась бы, и она впервые дала бы волю слезам.

– Мне просто хочется с ней поговорить, – продолжила она, крепче сжимая бокал. – Рассказать о себе, поделиться тем, что я сделала, спросить совета. Но мысль о том, что я никогда не смогу ее порадовать, заставить гордиться или даже разозлить, разрывает меня изнутри. Элла, это больше, чем скучать.

Амелия наливала в бокал еще вина, а я все смотрела на нее, пытаясь подобрать слова.

– Как с этим справиться, Амелия? – спросила я, словно ребенок, который искал в ней не только старшую сестру, но и мудрого наставника.

Она устало улыбнулась, сделала небольшой глоток и мягко сказала:

– С этим невозможно справиться. Но можно научиться жить. У нас есть только два выхода. Первый – страдать каждый день, наполняя воспоминания о человеке только трагедией, болью и обидой. Второй – перестать жалеть себя. Вспоминать с благодарностью каждый их день, радоваться, что они прожили свою жизнь, и позволить любви победить боль. Знаешь, Элла, я все больше убеждаюсь, что моя мама была особенной женщиной.

Амелия положила бокал на стол и, чуть отстранившись от меня, посмотрела на горизонт, где угасали последние отблески заката.

– Она родилась 14 февраля, в День святого Валентина. Она встретила настоящую любовь, ту, о которой мечтает каждый человек. Родила меня в день рождения бабушки, словно сделала последний подарок, и ушла, прожив всего один день после родов. Это трагедия, да. Но подумай: за свои двадцать шесть лет она сделала то, на что у одних уходят десятилетия, а у других даже одной жизни не хватает, чтобы все это воплотить. И она оставила после себя яркий след, о котором помнят многие.

Я внимательно слушала ее, ощущая, как ее слова пробирались глубоко в мое сердце.

– Я благодарна ей за все, – продолжила Амелия, ее голос был мягким, но уверенным. – Благодарна за то, что она жила, любила, верила, дышала. За то, что она существовала. Ведь если бы не она, то не было бы меня. А пока я живу, она живет во мне. Это сложно объяснить, но… пока есть хоть один человек, который помнит ее, она остается. Даже если ее больше нет в этом мире.