Мари Соль – Яйца всмятку (страница 30)
— Рот закрой, я сказал, — голос его больше похожий на рык. Женька стоит, сунув руки в карманы своих разношенных домашних штанов. Под животом те, не пойми, за что держатся. За член что ли? Может, его возбуждает такая манера общения? Так я продолжу тогда…
— Дай угадаю! Она подаёт на развод? Молодец! Так держать! Аплодирую стоя! — я поднимаю руки вверх и начинаю хлопать в ладоши. Кричу, улюлюкаю! Как на концерте.
— Да заткнёшься ты когда-нибудь, или нет? — встаёт Женька в дверях единственной комнаты. И теперь я в ней, словно в клетке.
Смартфон давит в кармане джинсов. Я вынимаю его.
— Ой, дай-ка я ей напишу? А лучше всего отошлю своё местоположение. Думаю, ей будет очень интересно узнать, что ты не один тут страдаешь.
Женька рычит, совершает бросок. Выбив из рук телефон, опрокинув меня на постель, прижимает всем телом.
— Сука, — впивается, — Грязная сука!
Я извиваюсь под ним. Оказавшись буквально распятой, плюю. Но плевок, не достав адресата, бумерангом возвращается прямо ко мне на лицо.
Воспользовавшись моим замешательством, Женька умудряется перевернуть меня попой к себе. Навалиться всем телом.
— Раздавишь, урод! Ненавижу! Пусти! — пытаюсь я вырваться. Да, куда там? Разве это реально — столкнуть эту тушу с себя? Тут хоть бы как-то живой остаться…
Я стонаю, дышу через раз. Ощущая, как он копошится в районе моих ягодиц. Жалко, ремень не одела. Вот тогда бы он точно не смог расстегнуть! А так… Ему удаётся пролезть мне под джинсы, спустить их до самых колен. Как бы я ни пыталась, его оттолкнуть и сжать бёдра, но Женька намного сильнее, упрямее. Твердокаменный член упирается мне в ягодицы. Я чувствую влагу слюны между них…
— Нет! Ну, пожалуйста, Жень! Ну, не надо, — уже не ругаюсь, а просто молю. Понимая, что ждёт меня дальше.
— Не надо что? — рычит он мне на ухо. Сам, направляя рукой свой конец в то отверстие, где его точно не ждали.
— Не надо… так, — закусив одеяло зубами, я плачу. И тушь потекла по щекам, и размазалась по одеялу.
Когда он заходит… пронзает, практически рвёт меня там… То мой крик гаснет в складках ткани, несвежей и затхлой. Мне больно! Так больно и гадко, что хочется лишь одного — чтобы это быстрее закончилось.
Мы делали это и раньше. Но к этому нужно подготовиться. Без подготовки нельзя. Женька прекрасно знает это! Но сейчас его цель — наказать меня. Чем больнее, тем лучше. Сжав руки до боли, вминая в матрас, он делает это так жёстко и яростно, что я не решаюсь препятствовать. Как говорится: «Если не можешь избежать изнасилования, то расслабься и получи удовольствие».
Удовольствия не получается. Получается стыд! Кончив, он отпускает меня. Падает спиной на одеяло. Закрывает ладонью глаза. Продолжая наяривать член, ещё исторгающий сперму.
Я встаю. Начинаю натягивать джинсы. Я планировала секс. Я надеялась на секс! Но не вот так. Не насильно. Не… в попу. Всё бельё перепачкано. Мне охота помыться. Но времени нет. Лучше уж сразу уйти!
— Анж! — слышу в прихожей.
Продолжаю обуваться. Чёрт! Мой смартфон. Он остался в гостиной. Где-то там! Где я выронила его?
Сорокин, напялив штаны, возникает в прихожей:
— Анжел, подожди!
Я, не слушая его, пытаюсь достать пальто, которое он забросил на самый верх. И кончик которого зазывно свисает. Подцепляю! И пальто валится мне на голову. Сорокин сгребает его, помогая мне освободиться. А затем прижимает к себе.
— Отдай! — шиплю на него.
— Ну, Анжел, — виновато скулит. Этот скулёж не похож на тот рык, что предшествовал его нападению на меня.
— Отдай! — всхлипнув, я снова пытаюсь вырвать пальто. Что-то громко трещит. Ну, вот! Доигралась? Похоже, рукав оторвала…
Перестав упираться, я плачу взахлёб.
— Ну, ну, — Женька тут же бросает пальто на комод и притягивает меня к своей пахнущей потом груди, — Ну, чего ты? Ну, киса моя?
— Ненавижу тебя, — от бессилия собственного тела, которое, вопреки моему нежеланию быть рядом с ним, так стремится остаться в объятиях, я плачу только сильнее.
— Я и сам себя ненавижу, — шепчет мне в волосы, обнимает так сильно, что я задохнусь, — Ну, прости!
— Ты пальто мне порвал, — отвечаю на всхлипе.
Женька стонет:
— А попку?
— Её тоже, — я опять принимаюсь рыдать.
Он берёт меня на руки, словно ребёнка. Я не сопротивляюсь. И через минуту мы снова лежим на диване, где мне только что было так больно и так унизительно с ним…
— Очень больно было? — шепчет Женька мне на ухо.
Я шмыгаю носом, устроившись возле него, как в пещере у зверя. И даже та боль и обида, которую я испытала, уже не сравнятся с той негой, что я испытываю сейчас. Наверно, оно того стоило!
— Очень, — спешу сообщить, хотя… не то, чтобы очень.
— Сильно злишься? — убирает он от лица мои волосы.
— Сильно, — говорю я с обидой. Хотя… не так уж и злюсь. Скорее, вообще не злюсь. А ликую!
«Дурачок мой, дурачок», — думаю. Никуда ты не денешься! Ты весь мой. Весь.
Глава 18
Лежу и сам от себя офигеваю. Только что был нормальный мужик. Стоял, курил спокойно, думал о вечном. И вот она! Примчалась, навела шороху. И я уже сам не свой. Изнасиловал её практически. Стыдно даже…
И что она делает? Как ей удаётся будить во мне все эти чувства? От любви до ненависти и обратно. И всё в пределах получаса. Нереально! С Ольгой всё не так. У нас с ней ровненько. Нет, конечно, ругаемся! Поругиваемся, я бы сказал. Она пилит меня иногда, по-бабьи. Может наехать даже. Но как-то спокойно, без истерик. Быстро отходит. Пообижается маленько, и вот уже, как ни в чём не бывало, просит вынести мусор.
Даже сейчас. Нет, чтобы ударить! Чтобы тарелку разбить. Или шмотки мои из окна выбросить. Поскандалить, наорать, дверью хлопнуть. Нет, она замкнулась в себе. Ольга «в танке»! А я ж не танкист? Как мне подобраться, как пробиться сквозь эту броню? Ещё и Андрюха вдобавок…
Мамкин заступничек, блин! Нет, я не осуждаю. Наоборот, даже рад, что ей есть на кого опереться. Но как же больно, когда тебя ненавидит собственный сын! Которого ты вот этими руками держал. Которого кормил из соски. И удивлялся, как такие маленькие ноготки на таких маленьких пальчиках держатся. Под микроскопом и то не разглядишь…
— О чём думаешь? — теребит мой сосок Анжелка.
Я вздыхаю глубоко:
— Да вот, думаю, что надо было тебя не впускать.
— В квартиру? — смеётся Анжелка. Раскидала свою волосню по кровати.
— В жизнь, — говорю философски.
Знаю ведь, что не получится. Ни черта не получится! Нужно выбрать одно — или Ольга, или она. Выбор, собственно говоря, очевиден. Но я не хочу… Не хочу расставаться с Анжелкой! Как будто кусок от себя оторвать.
— Пись, ну чего ты? Мы ж вроде уже помирились? — щебечет она. Тоже мне, птичка. Только что как змея шипела, грозилась разоблачением. И вдруг — ласковый, нежный комочек.
— Ну, какая я тебе пися, Анжел? — отворачиваюсь.
— Ну, какая, какая? — встаёт, — Такая! Большая и злобная!
Про себя усмехаюсь. А ничего так звучит. Впечатляюще. Я — большая и злобная пися. Сам виноват! Позволил ей так называть себя. Сначала в шутку. "Ну, ты и писька", — ругалась Анжелка. А теперь это "пися" прилипло ко мне намертво.
Анжелка садится, свесив ноги с дивана. И опять заводит шарманку:
— Не знаю, чего я попёрлась туда!
— А я знаю, — ложусь рядом с ней. Она хрупкая. Анж. На каблуках выше Ольги, но легче. Какая-то ломкая с виду! А внутренний стержень присутствует.
— А чё же ты знаешь? — меняется тон.
Я вздыхаю, откинувшись на спину:
— Все вы бабы, такие. Собственницы! Хотите, чтобы мужик принадлежал только вам. Вас мало любить! О вас мало заботиться. Вам надо быть одной, единственной и неповторимой.
Анжелка залазит с ногами обратно:
— И тебя это удивляет? А у мужиков разве не так?