Мари Соль – Измена. Я только твоя. Лирическое начало (страница 34)
— Вообще не мой тип.
— А кто же твой тип? — обронил, надеясь услышать комплимент в свой адрес.
— Догадайся, — ответила ты. И пальчики ловко нырнули в карман. В мой карман! Брюки «пустили тебя». Под ними ладошка проделала фокус, и скрылась в трусах.
— Ань, — я поймал её, словно зверька.
— Ты ревнуешь? Ревнуешь? — прижалась, порывисто выдохнув в губы.
Я обхватил твою выпуклость правой рукой. Уместилась в ладони. До трусиков было всего ничего. Слой ткани, тончайшей настолько, что я ощутил их приятный рельеф.
— Эй, ну вы где? Извращенцы! — крикнул Жека.
На кухне был ящик спиртного, закуску готовила Лёлька. Ника надула шары и развесила их по квартире. Мы собирались отметить премьеру, поздравить тебя. А ты постоянно зевала.
— А красивая эта Дана, правда? — мечтательно бросила Лёля.
Ника тут же её опровергла:
— Ничего в ней красивого! Просто типаж.
Женька поддел её:
— Слов нахваталась!
Они шутливо «пинали» друг друга. Как мы.
— К тому же, она уже старая, — фыркнула Ника.
— Я посмотрю на тебя в тридцать пять. Будешь ли ты считать себя старой? — мудро ответила Лёля.
Я обнимал тебя левой рукой. Ты обмякла, лицом улеглась мне на грудь. Я убрал твои волосы за ухо. Чмокнул в макушку. И всё тот же навязчивый розовый запах коснулся ноздрей.
Глава 27. Аня
Лето было в разгаре, жаркий полдень сушил обезлюдевший город, зной тяжёлыми волнами лился с небес. И вечера коротали в кафешке неподалёку. На свежем воздухе было приятнее сидеть, чем в квартире. Шуточки про мою роль до сих пор не покинули наш обиход.
— Ну, ты, конечно, исполнила! — усмехался твой друг. Гамадрил с повадками театрала.
— Ань, а что стало с голубкой? — поинтересовалась Лёлька, самая сердобольная из нас.
— Улетела, — предположила я. Ведь о судьбе голубя мне было ничего неизвестно.
«Дитя порока» давали еженедельно, по пятницам. Пока интерес не упал! А далее шла репетиция роли Ирины. Сперанский взялся обыгрывать классику, и ставил «Трёх сестёр». Из которых я была самой младшей и взбалмошной.
Я пропадала в театре, параллельно училась. Мама и бабушка диву давались! Бабуля пришла на следующий раз и привела с собой всех медсестёр отделения. А мать больше не приходила…
Чем более я уставала, тем приятнее было сидеть и «кормить комаров». Как выражалась Вероника. Она отбросила злобу и теперь выясняла, как звали парня, игравшего Дмитрия.
— Вообще, он Антоха, — ответила я.
— Антон, Антон, — повторила она с гундосым акцентом.
— Гандон! — брякнул Жека.
Ты рассмеялся в ответ. А я посмотрела с упрёком.
Вечер был в самом разгаре. Взяли пивка. Я тянула из трубочки. Светлое, женское. Ты разрешал! Музыка стала чуть громче. Что-то блатное лилось из машины, что встала неподалёку от нас. Но мы продолжали смеяться и пить.
— Ну, короче, — продолжила Ника, — Как он целуется?
Я с шумом втянула носом воздух. Вот же дрянь! Ну, а ты? Навострил уши.
— Да, так себе, средненько, — фыркнула я, чтобы польстить тебе. Ведь целовался Антоха зачётно!
— Зато фамилия у него крутая, — заметила Ника, — Войцехович, дворянская!
— Волецкевич, — поправила я.
Вероника кивнула. Она пила крепкое, и потому была в зюзю.
— Войцеховский мне больше нравится, — вздохнула томно.
Ты резко поднялся и вышел. Я посидела, глядя, как ты удаляешься. Туалет был в другой стороне. И мне ничего не оставалось, как отправиться следом…
Я нашла тебя курящим за деревом. Хотя мы вместе решили бросить курить! Ты потушил сигарету.
— Поделишься? — спросила я, указав взглядом на пачку. Но это слово касалось другого.
Ты спрятал свои сигареты, не дав ни одной.
— Чё я там, как придурок сижу? — спросил, сунув руки в карманы.
Я сцепила свои на груди:
— А ты сиди, как умный.
Ты усмехнулся:
— Как ты?
Я пыталась понять, в чём меня обвиняют. Ты смотрел, как чужой человек!
— У тебя других тем нет, кроме этих рассказов? Только и слышно, бл*дь, Тоха, Антоха!
— А ты не слушай! — предложила я.
Ты запрокинул лицо, шумно выдохнул воздух:
— Думаешь, мне легко видеть, как вы с ним сосётесь на сцене?
— Что? — удивлённо откликнулась я, — Так ты не смотри!
— Не могу! — ты почти прокричал.
Мы замкнулись. Каждый в своём.
— Ты ведёшь себя глупо, — озвучила я, наконец.
Но ты не остыл:
— Это ты зазвездилась!
И тут меня накрыло язвительным гневом.
— С чего бы? — хмыкнула я.
— Вот и я не пойму, с чего, — с пренебрежением выдохнул ты.
Я поражённо застыла. Услышать такое в свой адрес — был удар ниже пояса. Это у мужчин. А у женщины — в грудь. Ты ударил меня в тот момент! Не коснувшись, ударил…
— Знаешь, что? А я поняла, — я взяла себя в руки, — Ты просто завидуешь мне! Ты не можешь смириться. Мой успех раздражает тебя! Вот если бы я была лузером, было бы проще…
— Успех, бл*дь, — услышала я. И прикусила губу от досады.
— Да, успех, представляешь? — съязвила.
Ты посмотрел на меня: