Мари Соль – Измена. Я только твоя. Лирическое начало (страница 11)

— Жизнью не нужно. Она слишком ценна. Давай лучше пальцем на левой ноге?

— Вот так ты уверен во мне? — ты развернула лицо, и полоска жемчужного света скользнула по нежным щекам.

— Я и в себе не уверен, — произнёс я задумчиво.

— Что? — ты разомкнула объятия, вырвалась, ткнула ладошками в грудь, — Ты значит, мне изменять собираешься?

— Изменять? Фу, как низко! — скривился, коснулся лица, — Слабаки изменяют.

Ты закатила глаза:

— А как ведут себя настоящие парни? — издевательски фыркнула ты.

— Настоящие парни, — я обвил твою талию, ладони скользнули чуть ниже, — Настоящие парни любят по-настоящему.

Твой взгляд загорелся огнём:

— По-настоящему, это как? — крутанула ты задом.

Мои ладони сползли на него. Я повелительно сжал половинки:

— Хочешь узнать?

Спустя пару минут мы уже целовались. Да так, что Санёк испугался, шагнув в темноту. Он застыл, наблюдая за нами. И только тревожная Лёлька зажгла верхний свет.

— Блин! Лёль! Ну, на самом интересном месте.

Мы разлепились, смеясь. Я вынул ладони из лифчика. Ты перестала массировать пах.

Кажется, не было в мире той силы, что могла отвернуть от тебя, моё сердце, мой разум. Я весь был тебе предназначен! Пленён твоим голосом, взглядом, твоей красотой. Ты была моей маленькой Музой, Богиней, которой я посвящал каждый вздох.

И ещё до того, как к ногам полетели букеты. До того, как твоё благозвучное имя блистало на вывесках и на столбах. До того, как поклонники стали тебя ассоциировать с Анной Карениной. У тебя появился фанат. Это я. Я фанател от тебя бесконечно! Я наслаждался тобой, моей юной актрисой. Я хотел, чтобы ты покорила Олимп, сам не зная ещё, каким оглушительным звоном внутри отзовётся его высота.

Глава 9. Аня

В новогоднюю ночь я сбежала из дома. И не я одна! Мама с Анжелкой кутили в каком-то ночном заведении. А бабушка вышла «к подруге за хлебом», да так и осталась до самого вечера. Предоставленная сама себе, я нарядилась. Выбрала в этот раз платье. Нацарапала несколько слов на листочке:

«Увидимся в новом году. Аня».

И спустилась по лестнице. Платье струилось вдоль бёдер. Ботфорты, которые я прикупила, идеально смотрелись с нарядом. Волосы были волнистые. Я всю ночь проспала в бигудях!

Когда ты увидел меня, когда восхищённо вздохнул, стоя у той самой лавочки, где когда-то спала моя мать, то я ощутила себя настоящей принцессой. Расправила плечи, вручила пакет с провиантом. В нём были икра, колбаса, сыр и творожная масса. Мы шли не с пустыми руками. Как взрослые! В гости к друзьям.

Погода была идеальная. Мир, захваченный снегом, таил в себе что-то волшебное. Всё будто замерло, небо застыло, холодным шатром накрывая дома. А в окнах сияли гирлянды! Мы тоже поставили ёлку. Мы с бабушкой. Мама была безразлична к традициям. И мы нарядили её на свой лад. Бабуля сидела на кресле, в очках. Доставала шары из коробки. И каждый такой, заключал в себе память.

— Вот этот уже самый старый, — она протянула стеклянный грибок. Шапочка треснула, но не разбилась.

— Твоя мать уронила его как-то раз, — сказала бабуля.

Я нашла ему место по центру, рядом с мишкой и гномиком.

— А вот этот, — бабуля вздохнула, — Это дед твой ещё раздобыл, на фабрике ёлочных украшений. Настоящий! Ручная работа.

Я взяла этот шар. Он едва умещался в ладони и был слишком велик для искусственной ёлки. Кроме рисунка на нём была надпись: «Моей дорогой супруге, Маргоше. 1965 год».

— Ого! — восхитилась я датой.

— Это год, когда мы поженились, — ответила бабушка и на лице отразилась печаль.

Я часто думала, как это — сильно любить? Чтобы после кончины любимого мужа остаться вдовой, и хранить эту светлую память до конца своих дней, и мечтать, что однажды увидишься с ним, после смерти. Или любви предпочесть разнообразие! И, меняя мужчин, как перчатки, не давать ни единого шанса тому, кто тебя полюбил. Так вела себя мама…

У Женьки в квартире была настоящая ель. Он притащил её из лесу! Нарушил закон.

— Маааленькой ёёёлочке холодно зимой! — напевал он в своё оправдание, — Иииз лесу ёёёёлочку взяли мы домой!

А мы с девчонками наряжали её, как могли. Лёля с собой принесла украшения странного вида.

— Это что за народное творчество? — съязвила Ника, беря у неё из пакета поделки. Там были гирлянды, снежинки, картонные звёзды и шишки.

— Это детишки мне подарили, — ответила Лёля. Она собиралась пойти в детский сад с января. Место нянечки освободилось. И мечта копошиться с чужими детьми, за неимением собственных, маячила на горизонте.

Ника купила набор украшений, из тех, что не терпят соседства. Украшенный блёстками зимний дуэт из шаров и сосулек, банты вместо дождика красного цвета. Я притащила «утиль» в стиле ретро. Стеклянные капельки, снег из цветной мишуры, медведи из дерева. Всё это чудо взяла за бесценок на барахолке. И теперь разномастный набор украшений превратил нашу ель в очумелого фрика из мира деревьев.

Самые главные споры возникли по поводу того, чем украсить макушку нарядного дерева.

— Звезда — это классика! — говорила я.

У Лёльки был шпиль.

— Это что за фиговина? Из пластилина? — скривилась Вероника.

— Это папье-маше, дура! — ответила Лёля.

— Это каменный век! — Ника достала огромный, разлапистый бант и отодвинула Лёльку.

Мы долго спорили, чем нарядить. Какой завершающий штрих предпочесть. Пока в зал не вошёл «добрый молодец». Женька хихикнул, достал из кармана какую-то вещь. И, подойдя, водрузил на макушку. Оказалось, трусы! И не просто трусы, а мужские. Притом ярко-алого цвета.

— Что это? — взвизгнула Лёлька.

— Жень, ты с ума сошёл? — Ника нахмурилась.

— Ты хоть стирал их? — добавила я.

— Обижаешь! В новый год во всём новом! Слыхала? — насупился Женька, и отобрал табурет. Из нас троих достать до макушки без табурета не смог бы никто, — Красный цвет, между прочим, к деньгам, — добавил он многозначительно, прежде чем выйти.

Магнитофон перематывал ленту. Стол наполнялся закусками. Лёлька, хозяйка от Бога, настругала салатов. Оливье и мимозу, селёдку под шубой и морковь с чесноком. Ника варила картошку, в духовке томились куриные бёдрышки.

Парни хватали нарезку, вынуждая меня подрезать. Они напомнили мне желторотых и вечно голодных юнцов, стайки которых атаковали меня в супермаркете. И дегустировать после такого налёта было нечего! Приходилось идти за «добавкой».

По телику шёл «Голубой огонёк», во дворе поджигали петарды. Картошка вскипела, и Лёлька достала «картофельный пресс».

— Давилка! — исправила Ника.

— Толкушка, — добавила я.

— У нас будет картошка в депрессии, — Вероника взяла сигарету.

— Форточку шире открой! — тут же вскрикнула Лёлька.

— Почему в депрессии? — не поняла я.

Ника вздохнула, будто речь шла о ней:

— Ну, потому, что подавленная.

Я улыбнулась:

— Придумала, что загадаешь?

— У неё одно желание — дрыснуть в Америку! — фыркнула Лёлька.

Желанием самой Лёльки было родить. А моим… стать актрисой. Такой, чтобы Витя гордился! Чтобы он приходил на спектакли с букетом в руках. Чтобы плакал, ну, или хотя бы смотрел неотрывно на сцену, где я исполняю одну из главных ролей.

— Да, представь себе, — бросила Ника.

Мы все, втроём, были в платьях. Моё — изумрудного цвета, с разрезом вдоль правой ноги и обнажённой спиной. Ника, подобно змее, обтянулась в изящное мини. Верх абсолютно закрыт, но сквозь ткань проступают изгибы. А Лёлька, в привычной манере, оделась в крахмальные рюши. Так что фартук ей шёл! Не в пример нам двоим.

Я присоседилась к Нике, взяла сигарету из пачки.