Мари Соль – Измена. Финальный аккорд (страница 3)

Усмехаюсь самой себе. Как жить? Не представляю! Но знаю одно. Я рожу малыша. И я буду любить его сильно. У него будут чудесные дедушка с бабушкой. Двоюродный братик и дядя. А папа? Ну… Как повезёт.

Смартфон на тумбочке пиликает. Я беру его в руки. Вздыхаю.

Марк пишет:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Знаю этот спектакль. Была на нём как-то с Артуром давным-давно. Плакала, помню. А он не смотрел! Слушал звуки. Сказал мне потом, что озвучка была бездарная.

«А когда?», — уточняю.

Хотя не пойду. Ведь знаю заранее! Так зачем тогда спрашиваю? Чтобы не отказывать сразу. Всё-таки, Марк озаботился. Тортик принёс.

«В эту субботу», — пишет он вскоре.

Я сажусь, прячу ступни под себя. Я так много раз думала, как расскажу ему правду. Конечно же он не оставит меня! Но хочу ли я этого?

«Я подумаю», — пишу.

Я скучаю по нам прежним. По «Тисман Паблишинг», в котором работала с юности. По нашему коллективу, где каждый старался как мог! По тому времени, когда могла войти в кабинет Марка. Шутить, улыбаться ему…

Злость улеглась, но обида осталась. «Питер Ко» не заменит мне этого! Слишком срослась я с издательством. До такой степени, что как-то раз увидав Веронику в бассейне, пустила слезу. Я же терпеть не могу Веронику Беляеву! А вот увидела и накатило.

«Извини, в субботу не смогу. Занята», — пишу Марку.

Концерт в филармонии тоже в субботу. Липницкий заявлен как «гвоздь». Думаю, может, сходить? Подарить ему каллы? Мы не виделись с ним с той встречи в кафе. Когда я ушла, объявив об аборте. Филармония, очевидно, не в курсе того, что маэстро с душком. Их кассирша звонила, сказала, что мне, как обычно, отложит билеты в партер.

«Жалко, хороший спектакль», — пишет Марк.

«Жалко у пчёлки», — хочу написать. Неужели, он думает, это в порядке вещей? Что можно загладить вину вот так, пригласив меня в театр?

«Как-нибудь в другой раз», — выбираю нейтральную форму.

То, что случилось, уже не стереть. Он прав, что малыш ни при чём! Ребёнок не виноват, что его отец поступил со мной так… отвратительно. И теперь каждый раз, видя Марка, я представляю себе во всех подробностях, как это было. Как он меня… Сколько раз? И в каких позах? И этот стыд, этот жуткий немыслимый стыд вынуждает меня избегать его взгляда.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», — пишет, снабдив сообщение смайликом.

Ромашки. Я шумно дышу. Луна между шторок глядит на меня с укоризной. Устав сидеть, отправляюсь на кухню. Мамуля с отцом смотрят телик в гостиной. Оставленный мамой свет над газовой плитой превращает кухню в уютный кокон.

Я делаю фото ромашек. Красивые, правда! Невинные, нежные. Совсем не такие, как я.

«Спасибо», — пишу. Отправляю ему фотографию. Хочу написать, чтобы больше таких не дарил. И вообще! Не приходил. Мне не радостно видеть его. Слишком больно…

«Я рад, что тебе нравится», — пишет Марк.

Рад он! Подумайте только?

Я глажу живот. Спать не хочется. Мысли блуждают в моей голове, как шальные. Кирилл ведь тоже не в курсе, что я в положении. Это пока он любезен со мной. Даже кажется, слишком! А вот узнает, и тоже поставит крест на мне, как на женщине. Ну, кому охота воспитывать чужого ребёнка? Кому-кому? Липницкому! Сам предложил. Только я не хочу.

Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.

Пишу сообщение:

«Извини, Марк, я спать», — и выключаю звук.

Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».

На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.

— Ты чего истребляешь цветы? — отбирает последний.

— Подожди! — возмущённо встаю, сосчитав лепестки.

Вот же чёрт! Опять выпало «любит».

— Как ребёнок, ей Богу! — вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, — На кого хоть гадала? — уточняет, присев к столу.

Я машу рукой:

— Какая разница?

Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.

Я смеюсь.

— Не мешай! — отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.

— Любит! — произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.

— Ну, а ты на кого? — вопрошаю.

— На отца твоего, на кого же ещё? — отвечает она. И мы обе смеёмся.

Глава 3. Артур

Белка лежит на боку. Её хрупкое плечико мерно вздымается. Дремлет, наверное? Кожа у неё такая белая, словно фарфор. Ещё и поэтому «Белка»! На фоне её тела, светлого, мраморного, почти безволосого, моё собственное кажется каким-то чумазым, первобытным что ли.

Первый наш раз состоялся уже так давно. Но я до сих пор помню! Ведь я же фактически взял её силой тогда…

Это был очередной наш урок. Я тогда уже учил, преподавал официально. Ко мне приходили в основном подростки. Она была самой старшей моей ученицей. Это она предложила уроки давать! И я никогда не брал с неё плату.

Бэла неизменно всегда оставляла мне деньги на тумбочке. А я на эти деньги покупал ей какие-то подарочки. И тоже их оставлял. И наблюдал, как она радуется, одновременно смущаясь и пытаясь выразить своё недовольство тем, как я расходую деньги.

Мы как-то играли в четыре руки. Её пальцы задели случайные клавиши. Вдруг меня точно громом ударило!

— Стой, — попросил, — Повтори.

— Ч-то повторить? — испугалась она.

Я на память воспроизвёл этот мелкий «дефект». Переход из е-минора в адажио.

— Ну-ка подыграй мне, — поставил её на «позицию».

Пальчики Бэлы давили на клавиши ровно и монотонно. А у меня в голове между тем проступала структура симфонии. Точно как у Ульянки на фотографиях, когда она их проявляла, проступали силуэты людей и домов. А у меня обозначилась музыка…

Я наиграл, записал, зачеркнул. Записал новый темп, новый ритм, шаг ускорил, замедлил. Приблизил к развязке. Это был ещё только набросок чего-то большого. Но главное я уловил! Даже взмок.

Бэла, к моменту, когда я закончил записывать, тихо, как мышка, сидела по правую руку.

Помню, как я повернул к ней лицо, улыбнулся, сказал:

— Ты — моя муза.

Глаза её вспыхнули, грудь поднялась и застыла. Так, словно она задержала дыхание.

Не помню, как стал целовать её в губы. Как Бэла сперва отвечала, затем её руки упёрлись мне в грудь.

— Артур Яковлевич, пожалуйста… нет, — прошептала она.

Только я уже был глух к этим её мольбам. И в каждом её «Нет» слышал отчетливое «Да, да, да».

Я не сумел расстегнуть и порвал её платье на вороте. Спустил ткань с нежных плеч. Принялся целовать…

— Пожалуйста… Что вы делаете? А… ртур Як-ковлевич, — прошептала она, когда моя рука пробралась к ней под юбку.

Я нащупал всё разом! И влагу, и дрожь, и мурашки на бёдрах… И совершенно утратил контроль над собой.

После этого Бэла лежала и плакала. Отвернувшись от меня спиной и завернувшись в простыню. Тогда ещё моя квартира была такой, «лысой».