Мари Соль – Измена. Финальный аккорд (страница 2)

Почему УК? Потому, что Уголовный Кодекс. И я нарушил его! Интересно, подай она иск, то меня бы призвали к ответу?

Открываю её, эту папку. А там...

На фоне клетчатой ткани — кусочек груди. Нежный розовый выступ соска, зацелованный мною. Спущенный с плечика кружевной край белья. Матовый плоский животик с пупком, где бывал мой язык. Округлость бедра, и манящий пушком нежно-русых волос, треугольник...

Закрываю глаза, откинувшись на спинку дивана. Тяну воздух сквозь сжатые зубы. От одной мысли об этом меня бросает в жар. Тело как будто простреливает! Такой эрекции у меня даже в юности не было. Даже с Веркой, женой...

Опускаю штаны, воскрешаю в уме её образ. Ульяна. Смеющийся взгляд. Озорная улыбка. И запах. Цветочный и солнечный вкус её кожи. Моя. Ты моя...

«Извини», — смартфон на сидении сбоку жужжит.

Я хватаю его, словно Уля может увидеть, чем я тут занимаюсь.

«В субботу не смогу. Занята».

Настроения как не бывало! Возвращаю на место штаны.

«Жалко, хороший спектакль», — отвечаю.

«Как-нибудь в другой раз», — пишет она.

Я как пёс, наслаждаюсь подачкой. «В следующий раз» и «никогда в жизни» — это вроде как разные вещи? Незначительный, но всё же прогресс.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», — пишу я на свой страх и риск.

Она отвечает не сразу. Вместо слов присылает мне фото ромашек, которые я подарил. Они мелкие, белые. Похожие на полевые. Вперемешку с какой-то красивой травой. Знаю, что Липницкий обычно дарил ей розы! А она как-то раз обмолвилась, что, мол, любит полевые, но стесняется мужу сказать...

На фото ромашки выглядят бодро.

«Спасибо», — отправляет вдогонку.

«Я рад, что тебе нравится», — отвечаю.

«Извини, Марк, я спать», — пишет Уля.

И маячок, горевший зелёным светом рядом с её именем, гаснет. Я хочу написать, но не решаюсь. И только шепчу в тишину:

— Доброй ночи, любимая.

Глава 2. Ульяна

Когда возвращаюсь на кухню, то мама уже подготовила мне «угощение». Я закатываю глаза и кошусь на стакан с содержимым зелёного цвета:

— Мам, ты опять со своими смузи?

Мама всерьёз озабочена тем, как я питаюсь, как сплю и как выгляжу. Кажется, она в детстве не так заботилась обо мне, как сейчас.

— Так, а ну пей! — гневно цокает, повернувшись ко мне от плиты.

Я сажусь и, отставив стакан в сторону, тянусь за тортом. Мой излюбленный Санчо! Уже порезан на кусочки. Один из которых беру.

Мама тут же его отбирает и возвращает обратно стакан:

— Торт после смузи!

Я с мучительным вздохом смотрю на неё:

— Ма, ну я ж не ребёнок?

— А кто ты? — вытирает она мои пальцы салфеткой. Те извазюканы в креме.

Тут же, оставив готовку, садится на стул и без зазрения совести ест мой кусочек торта. Мне назло!

— Вообще-то это для меня принесли, — напоминаю, берясь за стакан. Сперва нюхаю. Запах в целом съедобный…

— Ну, Марк же не знал, что ты в положении, — язвительно хмыкает мама, — А иначе бы принёс тебе что-то полезное. Орехи, к примеру! Изюм, курагу.

Я, отпив глоток смузи и покривившись для вида, продолжаю тянуть по глотку.

— Ой, да не морщись ты так! Там морковка, авокадо, да ещё и банан! Всё полезное, всё для ребёнка, — отвечает мамуля, поедая мой торт.

Я вздыхаю. Она между тем, «деликатно» возвращается к теме осведомлённости Марка:

— И когда ты собираешься ему сказать?

— О чём сказать? — тяну время.

— Ульян! — возмущается мама, плюнув на столик тортом.

Я смеюсь:

— Никогда.

— Ну, не дури! — злится она, — Всё равно же узнает.

— Чем позже, тем лучше, — отвечаю серьёзно.

Ромашки, которые он подарил, распушились, отогрелись, и выглядят так, будто бы только что с поля. Хотя на улице мокрая зима. Снег тычется белыми хлопьями в стёкла.

Январь на исходе. Животик уже слегка выпирает. Но в свободной одежде не видно пока. Вот я и ношу свободное, как минимум на размер больше, чем нужно. Благо, сейчас оверсайз в моде!

— Ну, ты же запишешь его отцом? — уточняет мамуля.

— Не знаю, — пожимаю я плечами, — С какой это стати? Мне от него ничего не нужно. Я рожу для себя.

— Для себя, ну, понятно, — машет мама рукой, — Я имею ввиду, алименты? Не нужно тебе, о ребёнке подумай. Тисман — денежный мужик, щедрый. Не поскупится!

— Я же сказала, мам, — начинаю я злиться, — Мне от него ничего не нужно!

— Вот же упёртая! — цокает мама, доедая второй по счёту кусок.

— Папе оставь, — говорю.

— Чего папе оставить? — уточняет вошедший на кухню отец.

Лысина от света лампы сияет, на кончике носа очки.

— Тортик, папуль! — предлагаю ему.

Папа гладит животик. Тот у него, навскидку, тянет на шесть месяцев примерно. Скоро сравняемся!

— Это кто ж такой щедрый? — окинув взглядом «дары», уточняет папуля, — Артур, али Марк?

— У нас и ещё один кандидат имеется нынче, — мама с ехидцей косится, — Кириллом зовут. Новый Улькин начальник.

— Ох, сердцеедку вырастил, ты погляди! — шутливо журит меня папа.

Я по-детски краснею. Мы с мамой не стали ему говорить про нас с Марком. Он думает, я «отомстила» Артуру. Ни к чему папе знать! А то ещё удар хватит. Он и так тяжело перенёс обе новости. Одну — от расстройства. Другую — от радости. Что станет дедом, воспринял в слезах.

— Ну, а то! — подхватывает мама, — Замужем за одним, ребёночка ждёт от другого, а глазки третьему строит!

Я окончательно заливаюсь краской. Допив смузи, встаю:

— Да ну вас! — и, прихватив кусочек торта, ухожу в свою спальню.

Здесь всё как в детстве. В углу колыбельная. В ней плюшевый мишка, зайка с бантиком на ухе. Я сажаю пчелу, принесённую Марком. Машинально берусь за деревянный край и начинаю качать.

— Баю, баюшки, баю, не ложися на краю, — вырывается тихо.