Мари Милас – Опалённая жизнь (страница 3)

Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.

— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает на сиденье. — Схватки через сколько?

— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень часто.

Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает кнопку.

— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.

Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на смену.

— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать, что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок, похоже, решил не ждать.

Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу, не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои плечи.

— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?

Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!

Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли. Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…

— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!

Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.

— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на меня.

Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает антисептиком руки по локоть.

Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую это, когда рожу.

— Сейчас. Давай.

Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.

— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.

Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим бедром.

— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.

— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.

Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает, словно уступает место чему-то большему.

— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.

Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к моему сыну — и толкаю куда-то вперед.

И потом раздается крик.

Громкий. Настоящий. И живой.

Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.

— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и очень хрупкое. — Он родился.

Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на грудь. Мой сын.

Только мой.

Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.

— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек. — Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.

Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый, несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем солнце.

Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит на нас так, будто видит чудо.

— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.

Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который первым взял моего сына на руки.

— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.

Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.

Глава 1. Гарри

Ноябрь

Я любил ее.

Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым, но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.

Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.

Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.

Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой, потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.

Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.

Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла меня так крепко, что невозможно было дышать.

Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил лимитированное издание ее любимой книги.

Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.

Я не помню дня, когда не любил ее.

— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.

Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих чувствах.

Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.

— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.

Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.

Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном смысле.

Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем, соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое пятно размером… с ее левую грудь.

— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с ума.

Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой член реагирует на то, что ее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.

— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это нормально.

Она шлепает мне по плечу.

— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.

— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. — Мой пресс идеальный.

Она щипает меня за бок.