Мари Хермансон – Чудовища рая (страница 17)

Ах, эта отключка под наркозом. Саму Гизелу под наркоз никогда не клали, но описаний других она наслушалась вдоволь. Исчезает все — боль, мысли, сны. Абсолютно все. Как будто умираешь, только потом просыпаешься. И в течение этой временной смерти происходит улучшение. Искореняется зло. Может, в тебя даже закладывается что-то новое. Просыпаешься здоровее, красивее и счастливее.

Гизеле часто хотелось умереть. Только не навсегда. Вот заснуть под наркозом было бы самое то. Зло из нее, конечно же, операционным путем не удалить, но она не сомневалась, что ей уже пойдет на пользу лишь одна эта отключка.

Интересно, что сказал бы доктор Калпак, обратись она к нему с такой просьбой. Хотя бы на пару часиков — или же пару недель?

Нет, долой подобные мысли. Не время расслабляться. Необходимо оставаться трезвой. И сосредоточиться на работе.

Пора уже найти тему для проекта.

16

Даниэль шел по дороге, по которой днем ранее они с Максом ехали на велосипедах. Мчались они тогда будь здоров, и ощущения казались нереальными — скорость, насыщенный зеленый цвет травы, невероятно чистый воздух в легких.

Теперь же он никуда не спешил и мог спокойно осматривать окрестности. Удивительно, какая же долина все-таки узкая. Шириной всего километра полтора, зажатая по обеим сторонам вздымающимися горами. А посередине поток сероватой воды, бурлящий, словно в стакан бросили шипучую таблетку. А вдруг порыбачить и здесь получится? Может, взять удочку да попробовать?

Взгляд Даниэля устремился к южному склону, неестественно вертикальному, скорее похожему на исполинскую стену. Сейчас, когда солнечные лучи падали на него сбоку, детали поверхности проступали с большей отчетливостью. Материал горы как будто отличался от противоположной северной. Песчаник? Известняк? Поверхность была гладкой и желтовато-белой, то и дело на ней попадались полости и пещерки неопределенного размера на высоте, недосягаемой для людей. В некоторых углублениях, похоже, обитали ласточки, беспрестанно кружившие над скалами. Из других выбегали струйки воды, некогда прорезавшей себе путь сквозь скальный массив и теперь сочившейся по этим естественным водостокам вниз по скале. Из-за них желтоватую поверхность испещряли длинные черные линии, причем некоторые смахивали на человеческие очертания, словно бы скала служила кулисой для многометровых кукол индонезийского театра теней.

А вот северная сторона долины, где располагалась клиника, такой обрывистой не была. Гора здесь поднималась отлогими склонами с лугами и лесами и лишь затем взмывала серой обнаженной вершиной, усеянной россыпями камней.

К западу горы раздавались в стороны эдаким окном в конце коридора, и в перспективе виднелся заснеженный горный пик, царственно искрящийся на солнце, — прямо как картинка с рекламного туристического проспекта.

Про себя Даниэль окрестил южную гору Стеной, а северную — Карьером. Впрочем, он тут же удивился своему творческому порыву. Зачем же давать имена чему-либо в месте, которое всего через несколько дней собираешься покинуть?

Солнце слепило глаза Даниэлю, пока в конце концов он не достиг узкого прохода, полностью затененного горой. Долина здесь сужалась подобно защемленной кишке. Переход из света во тьму оказался таким резким, что на мгновение Даниэль практически ослеп. И когда он заметил на дороге велосипедиста, у него возникло ощущение, будто тот появился из ниоткуда.

Велосипед тащил за собой тележку с большим деревянным ящиком и двигался очень медленно, издавая пронзительный скрип.

Не доезжая метров десяти до Даниэля, мужчина остановился, слез с велосипеда и принялся копаться в плечевой сумке.

— Добрый день, — поздоровался Даниэль на немецком. — Не в курсе, здесь можно ловить рыбу? — Он указал на бурлящий поток.

Велосипедист поднял на него взгляд и ответил:

— Наверное, можно.

Чертами он здорово смахивал на монгола — выступающие скулы, маленький нос, низкий и широкий лоб. Маленькие глаза у него были ярко-голубыми. Еще он напомнил Даниэлю какую-то породу кошек, только название вылетело у него из головы.

Велосипедист тем временем натянул странную рукавицу из невыделанной кожи, что достал из сумки.

— Я на днях рыбачил дальше по долине, — продолжал Даниэль. — Только успевай вытягивать. Но здесь-то, пожалуй, не так хорошо будет?

— Пожалуй что и нет.

Тележка слегка дернулась, и из ящика донеслось доскребывание, а затем несколько пронзительных визгов. Даниэль уставился на прицеп. В нем явно находилось живое существо. Мужчина, однако, в лице не переменился.

— Что у вас в ящике? — спросил Даниэль.

Незнакомец молча ослабил пару ремней на одной стенке ящика и осторожно сдвинул откатную дверцу. Наружу немедленно вырвался сущий вихрь из перьев и бьющих крыльев.

Мужчина повернулся к Даниэлю. Теперь на руке у него восседал сокол. На голове у птицы был надет кожаный клобучок, увенчанный пучком перьев, а на одной лапе висел бубенец. На уровне глаз клобучок слегка выпячивался, что придавало соколу вид гигантского насекомого.

— Разве он не прекрасен? — проговорил незнакомец.

— Еще как, — восторженно кивнул Даниэль.

Птица сидела на руке мужчины неподвижно, как будто утрата главнейшего чувства ввергла ее в летаргию. Впрочем, она поворачивала слепую голову направо и налево, но в такой механической манере и с такой жутковатой размеренностью, что движения скорее походили на остаточные рефлекторные конвульсии мертвого тела.

— А я‑то решил, будто у вас в ящике рыболовные снасти, — рассмеялся Даниэль.

— Рыбалке я предпочитаю охоту, — ответил мужчина. — А это древнейший способ охоты. Без оружия. Огнестрелы — не мое.

Он поднес сокола к губам, словно собираясь поцеловать его, но вместо этого закусил зубами пучок перьев на клобучке и рывком стянул его.

По всему телу птицы пробежала дрожь, и она разом ожила. Даниэля поразили соколиные глаза — большущие и блестяще-черные, словно мокрые камни. И на вид в них не заключалось ничего хищнического. Глаза эти словно бы принадлежали некой сказочной твари из темного леса или бездонного озера.

— Она видит в семь раз лучше любого человека, — сообщил незнакомец.

Он поднял бьющего крыльями сокола, и птица тут же взмыла вверх и стала подниматься кругами по воздушным течениям, все выше и выше, словно по невидимой винтовой лестнице. Трезвон бубенчика постепенно растворялся в небе.

— Безмолвная и прекрасная, — произнес мужчина, следя за полетом птицы. — Мы должны учиться у животных.

Какое-то время сокол парил в небе, затем вдруг, подобно штурмовику, устремился к земле. И почти сразу же вернулся к хозяину, сжимая в когтях что-то маленькое и серое. Бросив добычу в правую руку незнакомца, птица вновь уселась на левую в рукавице.

Добычей, увидел Даниэль, оказалась маленькая птичка, раненая, но все еще живая. Она в ужасе мигала глазками и подергивала одним крылом, однако двигаться была уже не способна.

Незнакомец бросил ее на землю и какой-то незаметной командой разрешил соколу полакомиться своей жертвой. Крыло птички так и продолжало подергиваться, пока хищник вырывал куски из ее грудки.

— Природа изумительна, правда? — произнес мужчина.

Даниэлю определенно стало не по себе.

— Изумительна, — с содроганием повторил он.

Внезапно раздался колокольный звон, приглушенный и дребезжащий, словно отражающееся от горных склонов громыхание далекого завода. «Пивная Ханнелоры» скоро откроется.

Даниэль поднял руку в прощальном жесте.

Мужчина никак не отреагировал, зато сокол уставился на него своими ониксовыми глазищами, способными видеть в семь раз лучше любого человека. С клюва птицы, словно черви, свисали окровавленные потроха.

17

Как и в большинстве старинных местечек, планировка деревушки не отличалась упорядоченностью и прямотой улиц, и Даниэлю пришлось потратить какое-то время на поиски коричневого пряничного домика. Блуждание по улочкам выявило весьма скромные размеры поселения. Тем не менее оно могло похвастаться кафешкой и несколькими магазинчиками, ассортимент которых, впрочем, снаружи разглядеть ему не удалось.

В прошлый раз Даниэль посещал деревушку уже затемно и тогда счел ее старой. Теперь же, при свете дня, по определенным деталям — фундаментам зданий, водостокам, оконным рамам — у него сложилось впечатление, что большинство домов здесь построили относительно недавно и лишь придали им видимость почтенного возраста.

Этим вечером Коринна блистала в амплуа официантки, а не певицы, однако также была одета в дирндль[1]. Она подошла к нему и стала дожидаться заказа, нетерпеливо и как-то растерянно теребя в руках полотенце. Их глаза встретились, и девушка ответила улыбкой, посыл которой Даниэль определить затруднился.

Он попросил меню.

— Брось эти свои шуточки, — выпалила Коринна и шлепнула его полотенцем. — Чего тебе? Как обычно?

— Да, пожалуйста, — ответил Даниэль, надеясь, что «обычное» вполне отвечает его вкусам.

Ему подали рёшти[2] с яичницей, маринованными луковичками и солеными корнишонами и большую кружку пива. Покончив с едой, он заказал еще пива и принялся за чтение.

В зале было довольно темно, и когда Коринна заметила его старания вчитаться в строчки, она подошла к его столику и зажгла свечи в массивном канделябре. Он был изготовлен из какого-то черного металла, и с него свисали листочки из красного, желтого и оранжевого стекла, которые при зажженных свечах тут же замерцали словно угольки. Изделие, несомненно, было красивым, однако с функцией источника света справлялось так себе. Позабыв про книгу, Даниэль созерцал вспыхивающие листочки, чуть подрагивающие от тока нагретого воздуха.