Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 93)

И вот 31 декабря этот странный квартирант, назвавшийся вымышленным именем Гарнье, прибыл очень рано в свою квартиру и предупредил привратника, что будет дома целый день.

Около часа пополудни из Французского банка пришел артельщик. Это был молодой человек, временно заменявший постоянного артельщика-старика, который заболел.

Молодой человек без малейшего недоверия вошел в квартиру и несколько удивился, не видя там никакой мебели. Гарнье принял его очень хорошо и, порывшись в кармане, вынул все деньги, которые у него были, и положил на камин.

— Уплатите ли вы, сударь, по обеим распискам? — спросил артельщик.

Гарнье сделал отрицательный жест, тогда артельщик наклонился, чтобы вынуть булавку, которой были заколоты вместе обе расписки. В это мгновение Гарнье бросился на него, схватил за руку и нанес продолговатым шилом удар в затылок.

— На помощь! Грабят! — крикнул молодой человек, обливавшийся кровью, но не смертельно раненный.

Гарнье совершенно растерялся, выбежал из квартиры и запер ее на ключ. Одна соседка, жившая на том же этаже, вышла на площадку и спросила, что случилось.

— Ничего, — ответил Гарнье, — одному моему знакомому сделалось дурно, и я иду за доктором.

И он продолжал спокойно спускаться с лестницы.

Но привратница и ее сын, молодой человек лет двадцати пяти, также услышали крики и, увидев вышедшего Гарнье, бросились за ним.

Заметив преследование, Гарнье побежал со всех ног.

Сын привратницы инстинктивно крикнул:

— На помощь! Воры!

Собралась толпа, прохожие преградили путь беглецу, и он был остановлен на углу улицы Мандор.

Препровожденный в полицейский пост к комиссару господину Бриссо, он вооружился упорным молчанием.

Это было почти рабское повторение знаменитого преступления Лясенера, который своими плохенькими стишками и позами непризнанного литератора сумел-таки заинтересовать прекрасных дам в 1836 году. Была только одна разница: Лясенер имел сообщника, а Гарнье, по-видимому, действовал один.

Лясенер также под вымышленным именем, Магосье, нанял маленькую квартирку на улице Монторгель — в двух шагах от улицы Тикетон. Там, также 31 декабря, как и мой клиент, Лясенер, зная, что за уплатой по его распискам должен прийти артельщик, стал вместе со своим сообщником, Франсуа Мартином, ожидать его прихода. Артельщик не замедлил явиться. Это был некто Женове, простой и честный малый. Лясенер накинулся на него и нанес ему удар сзади трехгранным гвоздем. Но Женове не был поражен насмерть. Он закричал:

— На помощь! Воры!

Тогда оба преступника струсили и убежали.

Далее еще одно различие: мнимый Гарнье был тотчас же пойман, между тем как Лясенеру и его сообщнику удалось убежать, и только случай помог их задержать.

Вот как это случилось.

Несколько дней спустя Франсуа Мартин попался в вульгарном воровстве, и знаменитый полицейский Канле, которому было поручено дело о покушении на жизнь банковского артельщика, чутьем угадал, что задержанный им человек имел на совести другие прегрешения, он так ловко повел допрос, что ему удалось напасть на след Лясенера и третьего сообщника, некоего Авриля, который, хотя и находился в тюрьме, но вместе с Лясенером был зачинщиком преступления.

Мнимый Гарнье был не более как простой плагиатор, рабски воспользовавшийся чужим планом.

Когда его привели ко мне, я увидел коренастого мужчину, среднего роста, на вид довольно вульгарного и одетого, как простой рабочий. На нем были черные панталоны, вязаная фуфайка и пиджак без галстука.

По-видимому, арест не произвел на него особенно сильного впечатления, и на первые мои вопросы он спокойно отвечал:

— Я даже не понимаю, о чем вы говорите.

Он уверял, что никогда не нанимал квартиры на улице Тикетон, а когда я показал ему орудие преступления, острое шило длиной в десять сантиметров, он пожал плечами и сказал:

— Право, я не знаю, чего вы от меня хотите.

Лясенер имел претензии на поэзию и сочинял плохенькие стихи, которые вошли в моду после его знаменитого преступления. Мнимый же Гарнье даже в этом стремился подражать Лясенеру, но, очевидно, будучи неспособен владеть рифмой, он бессовестно обкрадывал Корнеля. На улице Тикетон был найден клочок бумаги, на котором он целиком переписал несколько строф из Корнеля.

Было очевидно, что мой клиент, подобно Лясенеру, выдавал себя под ложным именем, и первой моей заботой было узнать, кто он в действительности.

Но в этом пункте ответы Гарнье были возмутительно лаконичны.

— Меня зовут Гарнье… — отвечал он, и ничего больше от него нельзя было добиться.

Тогда я пустился на хитрость.

Я послал в антропометрическое отделение за поддельной карточкой, сфабрикованной по моему заказу. Получив ее, я сказал убийце:

— Хорошо, посмотрим, не марсельский ли вы Гарнье? Вы были уже заочно приговорены к двадцатилетней каторге.

Мой клиент подскочил, как ужаленный.

— Это неправда! — горячо воскликнул он, так как, без сомнения, вовсе не желал иметь в своем пассиве предыдущий приговор, который еще более ухудшил бы его положение. — Я никогда не был под судом, и мое имя не Гарнье.

— В таком случае скажите ваше настоящее имя.

— Я отвечу только присяжным.

В эту минуту в уме моем блеснула оригинальная мысль. Я взял со стола перочинный ножик и прежде, чем мой клиент успел опомниться, быстро отрезал от его панталон одну пуговицу.

— Прекрасно, — сказал я, — теперь вы можете отпираться сколько вам угодно, это безразлично, у меня есть адрес вашего портного.

Действительно, на оборотной стороне пуговицы я заметил метку какой-то фирмы.

В сущности, эта уловка была не из особенно удачных, так как могло случиться, что эти панталоны были куплены в магазине готовых вещей, наконец, просто на толкучке, тем не менее она удалась как нельзя лучше.

Ошеломленный и как бы подавленный неожиданной угрозой, мой Гарнье смутился и, запросив предварительно, чтобы я, ради его матери, не сообщал газетам его имени, признался.

— Ну да, это правда! — воскликнул он. — Гарнье вымышленное имя. Моя фамилия Леконт, у меня есть москательная лавка в аллее Боске.

Потом, дополняя эти сведения, он рассказал мне, что не живет в аллее Боске, там находится только его магазин, сам же он нанимает маленькую комнату на шестом этаже одного из домов в квартале Шоссе-д’Антен, где его мать служит привратницей.

Признаюсь, это была далеко не веселая обязанность — ехать сообщить несчастной женщине, что ее сын — убийца.

Я застал ее в слезах.

— Ах, сударь, — говорила она мне, — благослови вас Господь, если вы можете сообщить мне известия о моем сыне. Вот уже два дня, как бедняжка не возвращается домой. По всей вероятности, он не мог нигде достать две тысячи франков, которые ему нужны дозарезу, чтобы расплатиться со своими кредиторами по магазину. Я боюсь, не сделал ли он чего-нибудь над собой.

Бедная женщина, сама того не подозревая, открыла мне побудительный мотив преступления, и, признаюсь, у меня не хватило духа сказать ей правду.

— Ваш сын, — сказал я, называя свое звание, — задержан во время ночного обхода, и я приехал для удостоверения его личности.

Несчастная уже из газет узнала, что ее сын — убийца.

Тогда я приехал сделать обыск в комнате Леконта. Там я нашел курьезные вещественные доказательства, позволявшие составить понятие, как зародилась и крепла в уме несчастного преступная мысль. Эти вещественные доказательства были: большинство романов Габорио, мемуары Канле, знаменитого начальника сыскной полиции, который задержал Лясенера, и почти все те книги, в которых говорилось о поэте-убийце!

Признаюсь, когда задумал писать свои мемуары, я вспомнил этого несчастного Леконта и с некоторой тревогой думал, не будут ли эти рассказы о преступлениях пагубной школой для больных и неуравновешенных натур, но после некоторого колебания я пришел к тому заключению, что если действительно возможна опасность в этом роде, то все же она незначительна по сравнению с неоспоримой пользой, которую они могут принести честным людям; им будут указаны средства борьбы против злоумышленников, а также по мере возможности будут намечены те реформы в полицейском уезде, в необходимости которых меня убедил долголетний опыт.

Несмотря на все выдумки и увертки Леконта, было очень не трудно проникнуть в его психологию.

Человек недалекого ума, в то же время впечатлительный и фантазер, он не сумел с пользой употребить несколько тысяч франков, доставшихся ему в наследство.

Открыв небольшой магазин в аллее Боске, он начал кутить и глупейшим образом влюбился в одну особу, называвшуюся поэтическим именем Сафо и жившую в одном гостеприимном доме.

Мало-помалу все деньги вышли. Но он продолжал посещать заведения, не пользовавшиеся хорошей репутацией, и набирал в кредит товаров для своего магазина. В ноябре месяце он очутился в довольно затруднительном положении, с перспективой крупного платежа к концу года, а ни денег, ни ресурсов не предвиделось. Тогда воображение, расстроенное чтением романов, подсказало ему план преступления, то есть он задумал рабски воспользоваться примером Лясенера.

Вот его курьезный рассказ о том, как впервые у него возникла мысль о преступлении:

— Четыре месяца тому назад один артельщик пришел ко мне получить по векселю. Когда я вручил ему деньги, он выронил несколько монет и наклонился, чтобы их поднять. В эту минуту в уме моем блеснула мысль, что было бы нетрудно убить его и завладеть его сумкой. Я не мог удержаться и сказал ему, что ведь таким образом он нередко подвергается большим опасностям.