Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 67)
Однажды утром, придя за получением писем, он был крайне удивлен, когда ему вручили вместе с другими корреспонденциями маленький синий конвертик городского письма с надписью, сделанной совершенно незнакомым почерком. Он вскрыл депешу и прочел приблизительно следущее:
«Дорогая и горячо любимая.
Я видел твоего мужа и не без некоторого удовольствия заметил, что недуг серьезно прогрессирует. У него ни кровинки в лице, губы посинели, глаза впали. Я думаю, мы можем надеяться, что менее чем через месяц окончательно отделаемся от него».
В заключение следовал маленький постскриптум:
«Завтра я доставлю тебе еще один пакетик».
Бедный коммивояжер, ошеломленный этим посланием, подумал сначала, что сделался жертвой чьей-нибудь глупой мистификации, но, рассудив хорошенько, сообразил, что, может быть, и в самом деле случай дает ему доказательство возмутительного преступления, не доведенного еще до конца.
Наверное, это адюльтерная драма, но, может статься, еще возможно предотвратить ее страшную развязку.
Он, не колеблясь, сел на извозчика и поехал в сыскное отделение, где вручил мне обличительное послание.
Я с недоумением вертел в руках письмо. Разумеется, я был сильно заинтересован, но в то же время крайне удивлен, что преступники, решившись на такое страшное дело, как отравление, позабыли принять самые элементарные предосторожности.
Я так же, как и коммивояжер, усомнился, нет ли здесь какой-нибудь мистификации, потому что еще поныне есть много шалопаев, для которых излюбленное времяпрепровождение состоит в том, чтобы беспокоить полицию ложными тревогами и заставлять ее бегать понапрасну.
Однако, поразмыслив, я вспомнил, что большинство крупных преступлений было открыто именно благодаря неосторожности самих преступников.
К тому же долг службы повелевает мне расследовать это дело и найти разгадку тайны. Я организовал негласный надзор за посетителями почтовой конторы на площади Французского театра.
Публика, посещающая почтовые конторы, даже не подозревает, как часты подобного рода наблюдения, и, наверное, вовсе не догадывается, что субъекты, на вид столь занятые и торопливо составляющие депеши на уголке стола, не более и не менее как простые сыщики, поджидающие какого-нибудь мошенника или даже убийцу, — как было, например, в данном случае.
На следующий день, рано утром, одна молодая элегантно одетая дама явилась в контору требовать письма до востребования под литерами С. В.
Она чуть не упала в обморок, когда агент очень вежливо, очень почтительно, — это само собой разумеется, — взял ее под руку и попросил сесть в карету.
Вся эта сцена произошла так быстро, что ни в почтовой конторе, ни на улице никто не заметил этого ареста.
Карета уже мчалась на набережную Орфевр, когда дама спросила агента:
— Но куда же вы меня везете?
— Сударыня, — ответил он, — начальник сыскной полиции желает непременно вас видеть.
Дама забилась в угол кареты и не проронила ни слова до приезда в сыскное отделение, только руки ее сильно дрожали, а губы совсем побелели.
— Я был бы сильно удивлен, если бы оказалось, что на совести ее нет никакого упрека, — сказал агент, привезший ее, когда он пришел уведомить меня о результате своей экспедиции.
Высокая, стройная, очень интересная и еще молодая, эта женщина одевалась с нескольким строгим изяществом дам из богатой буржуазии. Это была блондинка с синими глазами, окаймленными темными кругами, придававшими выражению ее глаз какую-то тревожную настойчивость, а замечательно выразительное и подвижное лицо отражало с какой-то болезненной быстротой все ее чувства и ощущения.
По ее походке и манерам, когда она вошла в мой кабинет, я не мог сомневаться, что это светская женщина. Я пододвинул ей кресло, но она как-будто не заметила его и продолжала стоять, нервно опираясь рукой на край стола. Движения ее были резки, голос звучал глухо, и я заметил в ее глазах какой-то странный огонек.
— Что вы хотите от меня, сударь, — сказала она, — я честная женщина, зачем привели меня сюда?
Я постарался ее успокоить, но голос ее сделался еще резче, жесты порывистей, и она воскликнула:
— Но это подлость! Я даже не желаю назвать вам своего имени!
Тогда, воспользовавшись эффектом, хорошо знакомым драматургам и полицейским, я спокойно вынул из кармана маленький синий конверт городского письма.
Это произвело магическое действие.
Несчастная барынька упала на колени и воскликнула голосом, прерывавшимся от рыданий:
— Сжальтесь! Пощадите! Я несчастная, презренная! Я отравительница! Да, я хотела убить моего мужа, но я одна виновата!
Потом, после небольшой паузы, она продолжала:
— Если бы вы знали, как я ненавижу моего мужа! Видеть его постоянно около себя, быть с ним — такая пытка, которая хуже смерти! Я люблю одного молодого человека, который написал мне это письмо. Я люблю его всеми силами души! Вы, конечно, догадываетесь, он мой любовник, и те немногие моменты, которые мне удается украсть от этой ненавистной супружеской жизни, кажутся мне райским блаженством… Но затем мне приходится возвращаться в мой дом, который для меня хуже ада! Мой муж целует меня, и, когда его губы прикасаются ко мне, мне кажется, что это прикосновение раскаленного железа. Эту жизнь нужно было во что бы то ни стало прекратить… Я предпочла преступление перед этой ежеминутной, ежесекундной пыткой… Но, клянусь вам, я одна виновата. Мой друг уступил только из любви ко мне. Наказывайте меня, как хотите. Я достойна смертной казни, но пощадите его, умоляю вас!
Несмотря на мою опытность и навык к криминальным делам, я был взволнован этой мелодраматической сценой. В особенности экзальтированное состояние этой женщины тяжело подействовало на мои нервы.
Она вдруг схватила большие ножницы, лежавшие на письменном столе, и если бы я в тот же момент не вырвал их у нее из рук, поразила бы себя.
Тогда я почти силой усадил ее и стал уговаривать, объясняя ей, что в общем все же для нее лучше, что преступление открыто прежде, чем было доведено до конца, и тем временем как она горько плакала, я добился того, что сама добровольно сказала мне свой адрес и свою фамилию, а также фамилию и адрес своего любовника.
Потом я попросил отравительницу обождать меня в соседнем кабинете, где оставил ее под надежной охраной двух агентов, а сам отправился немедленно уведомить судебные власти.
Прокурор республики был не менее моего взволнован, когда услышал фамилию несчастного мужа, это был один из известнейших и наиболее уважаемых негоциантов в районе Парижской площади. Мы решили действовать с величайшей осторожностью и без огласки. Я послал агентов навести справки о господине X., между тем как несколько других агентов, по моему приказанию, отправились разыскивать господина Леона Z., любовника и сообщника отравительницы, присылавшего ей пакетики со смертоносным порошком.
— Он исключительно по моей просьбе присылал яд, — признавалась мне преступница, — я не знаю, какой это порошок, но мне хорошо известно, что действие его медленно и беспощадно!
Два часа спустя агенты привели господина Леона Z. и с некоторым недоумением рассказали мне, что никогда еще им не приходилось арестовывать такого веселого преступника.
— Ха! Ха! Ха! Вот потеха! — воскликнул он, громко расхохотавшись, когда увидел входивших к нему агентов. — Забавная история! Я даже не предполагал такой веселенькой развязки!
И во время всей поездки до сыскного отделения этот ужасный отравитель не переставал шутить и смеяться.
Он еще смеялся, входя в мой кабинет, и поведение его показалось мне настолько неприличным, что я должен был строго напомнить ему о серьезности обвинения, тяготевшего над ним.
Но этот человек, тип молодого щеголя, лет двадцати пяти — двадцати шести, с черненькими, кокетливо закрученными усиками и взором победителя, продолжал весело смеяться.
— Извините сударь, — сказал он, — но это так смешно, что я не могу удержаться.
— Смешно! — воскликнул я. — Вы находите, что отравление смешно?
— Отравление! Ха! Ха! Ха! Но если бы вы знали, какое это отравление, вы сами расхохотались бы.
— Довольно! — резко прервал я. — Говорите о деле.
— Извольте, — сказал он, — это бесподобная история! Госпожа X. немножко помешана, но она очень мила, красива, любезна, и вы, конечно, понимаете, что в тот день, когда она бросилась мне на шею, я не подумал отталкивать ее. Жаль только, что у этой дамы слишком пылкое воображение. «Слушай, — сказала она мне раз вечером, указывая на своего мужа, который спокойно просматривал иллюстрированный журнал в углу перед камином, — необходимо во что бы то ни стало избавиться от этого человека. Он мешает нам всецело принадлежать друг другу. Он должен умереть». Это показалось мне до того смешным, — так как я не понимаю мелодраматической любви, — что я вздумал разыграть комедию и, понижая голос, ответил: «Ты хочешь иметь яд, хорошо, я тебе пришлю!»
С тех пор, — продолжал молодой человек, — три раза в неделю я присылаю ей по одному порошку двууглекислой соды, которую она подмешивает в чай или в вино своему мужу и воображает, что он медленно умирает, между тем как в действительности ее супруг только толстеет, так как сода способствует пищеварению. О, господин Горон, — продолжал он со своим возмутительным смехом, — если бы вы знали, как чудно я провожу время с тех пор, как она воображает, будто я ее сообщник в отравлении! Можно подумать, что она удвоила нежность и ее поцелуи сделались несравненно горячей. «Я вижу, что ты действительно меня любишь, — говорила она иногда, сжимая меня в объятиях, — если ты, такой честный, согласился совершить ради меня преступление!» Она слишком сильно меня любит, и поверите ли, я даже рад этому доносу, который, может быть, позволит мне немножко отдохнуть.