Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 55)
Не попросить ли у нее помощи?
Это было немыслимо, и мне снова начали мерещиться госпожа Делляр и ее служанка, обе очень старые. Я думал, что покончить с ними будет не трудно…
Мысль об убийстве все более и более овладевала мной, я припоминал описание различных преступлений, о которых читал в газетах и романах.
Мне казалось, что в руки полиции попадаются только люди неразвитые, без положения, без имени, какие-нибудь неосторожные бедняги, которые уже сами по себе внушают подозрение. Зато человек решительный, действующий холодно и обдуманно, может безнаказанно убить, и его никогда не отыщут, если он примет некоторые предосторожности.
С тех пор моя решимость сложилась бесповоротно. Я день и ночь думал об этом преступлении, составил план, потом купил не один, а два ножа: один, чтобы наносить удары, другой — чтобы резать. Впрочем, я убил одним ножом… другой мне не пригодился…
Я сделал эту покупку на лионском рынке, но подробности, рассказанные в газетах, не верны. Приказчик ошибся, в Лионе я никогда не ходил с портфелем!
Потом я поехал в Париж, куда прибыл 2 декабря утром. Днем я ходил высматривать расположение дома, в котором, — как я думал, — жила госпожа Делляр. Я возвратился туда и на следующий день, то есть накануне убийства.
Анасте на несколько минут прервал свой рассказ, он задыхался и попросил пить. Ему подали стакан воды, который он осушил залпом.
— В четвертом часу, — продолжал он, — я зашел во двор дома на улице Фий-дю-Кальвер и на минуту сильно смутился, узнав, что госпожа Делляр переехала на другую квартиру. Я колебался, на одно мгновение у меня мелькнула мысль пойти к госпоже Кабаре, но мне не могли указать номер дома, где она живет, зато тотчас же сказали адрес госпожи Делляр.
Я быстро направился туда, спросил у привратницы, на котором этаже квартира Делляр, но, как уже известно, ошибся и поднялся этажом выше.
Спустившись вниз, я позвонил, госпожа Делляр сама вышла открыть мне дверь.
— Это вы, Луи, — сказал она, — какими судьбами?
Я ответил, что приехал из Лиона и пришел засвидетельствовать ей свое почтение.
Она заперла дверь и сказала мне:
— Но входите же, дитя мое. Пойдемте сюда.
Я спросил ее, одна ли она в квартире.
— Нет, впрочем, в эту минуту, да, потому что моя прислуга вышла, но она сейчас возвратится.
Мы были в спальной ее сына. На стене я заметил большой портрет Делляра-отца. Указывая на него, я спросил:
— Это ваш супруг?
— Да, — ответила она, приподнимая голову, — не правда ли, как сын похож на него?
В эту минуту она стояла около меня с приподнятой головой и немного вытянутой шеей.
Я выхватил из кармана пальто нож и нанес бедной женщине страшный удар.
Она упала навзничь на постель и не защищалась, но выражение немой мольбы в ее глазах поразило меня. Я точно обезумел. В эту минуту я отдал бы жизнь, чтобы не убивать ее, а между тем рука машинально резала…
Только тогда, когда я увидел, что несчастная совсем уже неподвижна, я снял перчатку с правой руки, чтобы достать из кармана жертвы ключи. Затем я начал рыться в комодах…
Я вскрыл шифоньерку, но там оказались только бумаги. Я открыл шкаф, там были драгоценности, золото и деньги. Но, когда я хотел все это взять, увидел свет в соседней комнате.
Это была прислуга, она возвратилась и шла с зажженной свечой.
Я испугался и растерялся. Все мое самообладание покинуло меня. Я уже представлял себе, что меня сейчас арестуют.
— Что вам угодно? — спросила служанка.
Я бросился на нее и хотел зарезать. Служанка, — продолжал Анасте, — отчаянно защищалась, и я уже не помню, как наносил ей удары.
Наконец, она упала, я бросил нож и убежал.
На лестнице я немножко оправился и сказал привратнице, чтобы она заперла дверь.
Я был спасен.
На углу улицы Круссоль я бросил в водосточную трубу другой нож, которым не воспользовался, потом немного дальше зашел в отхожее место близ зимнего цирка. Там я вымыл руки, стер несколько пятен крови на моем пальто, привел в порядок туалет и отправился обедать к госпоже Л. Д., на бульваре Бомарше. Было четверть шестого.
Создавалось впечатление, что он хотел доказать, что не только был убийцей, но еще и тщательно обдумал свой план. Он рассказал нам, что долго колебался между револьвером и ножом и, прежде чем войти в магазин «Гранд базар», некоторое время стоял в раздумье перед оружейной лавкой.
Окончив свою повесть, Анасте взялся обеими руками за голову и сказал:
— Теперь я честно расквитаюсь со своим долгом. Я сумею умереть, как солдат.
Я думаю, что он говорил это неискренне, так как тогда еще не рассчитывал умереть. Он пригласил Жевело, в присутствии которого хотел сознаться, с расчетом, что в свое время семья пострадавшей будет ходатайствовать о помиловании.
Когда господин Жевело уходил, он сказал ему:
— Без вас я отрицал бы свою вину до ступеней эшафота и не опозорил бы эполет. Но ваши слова тронули меня.
Жевело удалился, сильно взволнованный, что само собой разумеется, а Анасте, по-видимому, тотчас же забыл обо всем случившемся.
На меня он, безусловно, производил впечатление ненормального.
По уходе господина Жевело он заговорил о значении эполет и о той ошибке, которую сделал военный министр, отменив их в офицерской форме.
Наконец, когда его повели в антропометрическое отделение, он шутил. Первый фотографический снимок оказался неудачным, так как Анасте не сидел смирно. Пришлось переснять его вторично.
— Вы причинили государству убыток на шесть су, — сказал господин Бертильон.
— Ба! — смеясь, воскликнул Анасте. — У него есть секретные фонды!
Если основываться только на том, что я лично видел и слышал Анасте, то психологию этого офицера-убийцы можно резюмировать в нескольких словах: это был человек до некоторой степени невменяемый и, быть может, не вполне ответственный за свои поступки.
Говорили, что он решился на преступление из-за одной шикарной танцовщицы, с которой бывал в связи. Ей нужны были деньги, много денег, а у него их не было, и не было также сил с ней разойтись. До некоторой степени это была правда, но не вполне потому, что одновременно он вел другие любовные интриги и подумывал даже о женитьбе.
В Мазасе он был образцовым узником. Он по целым дням читал, писал, и никто никогда не слышал от него ни одного грубого слова, ни жалоб, ни претензий. Он развлекался, заучивая наизусть целые тирады из Корнеля и Расина, и писал свои мемуары или, вернее, свою автобиографию под заглавием: «Сказание об одном преступлении».
Это произведение не было и никогда не будет напечатано. Одна часть его осталась в руках господина де Боренера, другая у родственников Анасте.
Но всего лучше характеризуют бессознательный цинизм и невменяемость этого несчастного письма, адресованные из тюрьмы Консьержери брату накануне процесса. К этим письмам он прилагал стихи!
«Понедельник.
Дорогой мой Леон!
С твоей стороны было очень мило, что ты навестил меня вчера. Твое посещение доставило мне такое удовольствие, что я заранее уверен, что оно продлится до конца недели. Постарайся, во что бы то ни стало, прийти ко мне в будущее воскресенье. Мы поболтаем в «моей медвежьей клетке», а главное — принеси как можно больше всевозможных новостей.
Если твои занятия отнимают не особенно много времени, повидайся с мадемуазель X. Это будет просто официальный визит. Ты передашь ей мою благодарность за то, что она не слишком подавляла меня своими показаниями господину Понсе, а главное — упомянула о моей былой порядочности.
Думаю, что кузен X. не совсем еще с вами разошелся. Если он к вам придет, ты постараешься защитить меня и сделать все возможное, чтобы реабилитировать меня в его мнении.
Кажется, папа все еще на меня сердится?
Постарайся и в этом отношении смягчить положение вещей. Скажи ему, что меня в особенности огорчает то, что мой поступок повредил ему в делах. Но мне кажется, что со временем, когда смолкнет шум по поводу этого неприятного случая, его обстоятельства поправятся.
Я рассчитывал, что сегодня меня посетит мой адвокат, но он не пришел. Жду его с минуты на минуту.
Я продолжаю писать для него мои мемуары, теперь дошел до 80-й страницы. Ему будет немалый труд перечитать всю рукопись, в особенности начало, которое я писал довольно небрежно. В настоящее время я описываю свою жизнь в Лионе. Я постараюсь получше отделать эту часть, во-первых, потому, что она ближе соприкасается с развязкой, а во-вторых, в событиях того времени можно разобраться и описать их с большой подробностью.
«Милый Леон!
Я думаю, что ты придешь завтра. Я даже на это рассчитываю. Не забудь, пожалуйста, принести мне мыло. Посмотри также, не найдется ли между старыми книгами французского словаря Ларусса. Ты, конечно, понимаешь, что я хотел бы иметь карманный словарь.
Мой товарищ по камере презабавный субъект, настоящий тип. Между прочим, он учит меня говорить жаргоном.
Дядюшка Ришпен был настоящий неуч, ничего не смысливший в том жаргоне, который я изучаю, это — классический жаргон куртильской академии! В следующем письме приведу тебе образчик этого оригинального наречия.
Моя работа не продвигается, я не могу писать среди такой компании. На днях я написал директору тюрьмы Консьержери, прося его переменить мне камеру. Думаю, что он не откажет.