Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 54)

— Не особенно, недели три тому назад. Позвольте, я припоминаю, он обедал у нас в последний раз именно в тот день, когда на бульваре Тампль была убита одна старушка.

— Не помните ли вы, сударыня, час, когда Анасте пришел к вам?

— О, да, — сказала госпожа Л. Д., — я прекрасно помню, что в ту минуту, когда он позвонил, я взглянула на часы. Было ровно четыре часа, и я приказала зажечь газ.

Господин Понсе и я переглянулись.

Четыре часа! А преступление было совершено без четверти пять!

— Не помните ли, в котором часу Анасте ушел от вас? — спросил следователь.

— Приблизительно, часов в десять вечера. Он был очень весел и говорил нам о своих планах на будущее.

Затем пригласили войти сына госпожи Л. Д., который объявил нам:

— В тот день я возвратился домой ровно в шесть часов, и моя мать сказала мне, что Анасте ожидает меня уже два часа.

Мы попросили мать и сына подождать еще несколько минут и проводили их в кабинет моего секретаря. Понсе и я остались наедине.

Гм! Мы оба сделали очень невеселую гримасу, в особенности я. Бесспорно, это я ускорил события, и если Анасте окажется невиновным, то ответственность за его арест всецело падет на меня лично.

— Обстоятельства меняются, — сказал следователь, уверенность которого, кажется, немножко пошатнулась, — вот алиби, которого мы вовсе не ожидали.

Для меня, наоборот, виновность Анасте уже не представляла ни малейшей тени сомнения.

До этого свидетельского показания, быть может, я еще колебался бы, но теперь в одну секунду в моей памяти пронеслось: нож, купленный в Лионе, синее пальто с полосками, расположенными диагональю, заявления молодого человека M. и Лины Берль, что они узнают в Анасте убийцу, наконец, странное поведение этого офицера, который покорно позволяет сбрить себе бороду по простой просьбе с моей стороны!

Между тем даже Жом, присутствовавший при показаниях госпожи Л. Д., сделал очень кислую гримасу, и я мог прочесть на лицах окружающих, хотя, конечно, все молчали: «Ну и заварили же вы кашу!»

Но я знал, чего стоят свидетельские показания в вопросе о времени! Уже не в первый раз мне приходилось сталкиваться с подобными несообразностями.

— Подождите немножко… — сказал я и бросился в ту комнату, где Анасте обедал под охраной двух агентов.

Но в коридоре я был остановлен журналистами, которые уже нахлынули в сыскное отделение.

Сцену очной ставки со свидетелями на бульваре Тампль не удалось сохранить в тайне. Репортеры уже разузнали, что туда привозили офицера французской армии, и догадывались, что его подозревают в убийстве.

— От нас скрывают важный арест! — говорили они.

— Уверяю вас, что ничего еще не выяснилось! — нетерпеливо возражал я. И, чтобы избавиться от демонов прессы, я был вынужден сказать: — Ну хорошо, подождите немножко, сейчас я узнаю, могу ли вам что-нибудь сообщить.

И я вошел в комнату, где находился Анасте.

— Послушайте, — сказал я ему, — до сих пор вы никогда не лгали в деталях. Вы не хотите только сознаться в убийстве баронессы Делляр. За исключением этого пункта, во всем остальном мы согласны. Я не ставлю вам ловушки, но предупреждаю, что ответ, которого я от вас жду, будет иметь огромное влияние за или против вас.

— Спрашивайте, — сказал Анасте, — я отвечу вам вполне откровенно.

— Ну, так скажите, в котором часу вы пришли к госпоже Л. Д., у которой провели вечер 4 декабря?

— В четверть шестого, — без малейшего колебания сказал Анасте.

Из груди моей невольно вырвался вздох облегчения.

— Итак, вы пришли туда в четверть шестого, — повторил я. — Вполне ли вы уверены в этом?

— Да, сударь, — ответил Анасте.

— Согласны ли вы подписать ваши «слова»?

— Разумеется.

Я позвал секретаря.

Анасте сам продиктовал ему свой ответ и подписался.

Думаю, что у меня была уже не прежняя вытянутая физиономия, когда я возвратился в свой кабинет и сказал следователю:

— Вот читайте заявление самого Анасте, подписанное его рукой.

Мы опять пригласили госпожу Л. Д. с ее сыном. На этот раз мы рассказали им обо всем случившемся. Она не стала настаивать при виде заявления единственного заинтересованного, а впоследствии мы узнали, что их часы отставали в день преступления.

Спустя несколько дней я узнал, что знаменитое синее пальто с полосками было не куплено в Лионе, а сшито искусным полковым портным. Я узнал также, что приказчик базара, утверждавший, будто он продал нож убийцы, ошибся: Анасте купил нож не у него.

Если бы я знал все это в момент показания госпожи Л. Д., если бы кто-нибудь сказал мне тогда: «Все, что ты принимаешь за доказательства, не более как случайные совпадения» — разве имел бы я такую непоколебимую уверенность в виновности Анасте?

Разумеется, нет! И это еще раз доказывает, какую важную роль играет случай в полицейском деле.

Чтобы успокоить репортеров, жаждавших новостей, я дал им краткое сообщение о временном аресте Анасте. Они удовлетворились этим, так как был уже первый час ночи.

Однако, расставаясь со мной, Понсе сказал:

— Поверьте мне, — чтобы дело было закончено, — нам все-таки нужно получить признание от самого Анасте.

Я вполне соглашался с этим мнением, и все начальники сыскной полиции, настоящие, бывшие и будущие, никогда не имели и никогда не будут иметь другого ответа, потому что это единственный способ закончить следствие, не оставляя сомнения в общественном мнении.

Тогда я приставил к Анасте агента Борбаста, специальностью которого было склонять преступников к сознанию. Каким образом он подействовал на этого офицера, я не знаю, и даже не хотел знать, но только достоверно одно: что и на этот раз Барбаст блистательно выполнил свою миссию.

На следующее утро Жевело, который знал Анасте, встречая его иногда в доме баронессы Делляр, приехал к нему и посоветовал, по крайней мере, хотя бы смягчить ужас преступления чистосердечным признанием.

— Должно быть, вас мучат угрызения совести! — воскликнул он. — Облегчите себя, расскажите правду.

Анасте выслушал его очень почтительно, без негодования, но все-таки твердо ответил:

— Уверяю вас, что я не виноват.

Помню, после отъезда Жевело я испытал какое-то особенно тяжелое ощущение.

Анасте произвел на меня тогда впечатление совершенно невменяемого субъекта. Он преспокойно начал говорить со мной о ружьях системы Лебеля и об их преимуществах для французской армии. Можно было подумать, что он совершенно забыл как о своем преступлении, так и о грозных последствиях обвинения, тяготевшего над ним.

Я удалился совершенно разочарованный, оставив Анасте в обществе Барбаста.

Несколько часов спустя агент вошел в мой кабинет.

— Ну, — сказал он, — Анасте, наконец, согласился сознаться и желает с вами говорить.

Я тотчас же велел привести бывшего офицера.

— Да, — начал он, — мне также кажется, что самое лучшее сказать правду, но я желал бы сделать признание не иначе как в присутствии господина Жевело.

Бесполезно говорить, с какой поспешностью я послал за племянником покойной баронессы.

В ожидании Жевело я не отпускал от себя Анасте, который опять заговорил о совершенно посторонних вещах. Он был так спокоен, как будто в его жизни ничего особенного не произошло. Казалось, даже он не сознавал всей важности этого признания, которое могло стоить ему жизни.

Наконец приехал господин Жевело. Анасте тотчас же поднялся, потом, словно не имея сил устоять на ногах, снова опустился на стул и зарыдал.

— Анасте, — сказал Жевело, — вы хотите со мной говорить, вот я. Что вы хотите мне сказать?

— Да-да, это я тот презренный негодяй… я… я… — рыдая, повторял Анасте.

Потом он вдруг поднялся и с трагическим жестом воскликнул:

— О, никто из вас не знает, что значит убить человека! — После этих слов он как будто немножко овладел собой и продолжал почти спокойным голосом: — Господин Жевело, я винюсь перед вами и винюсь также пред господином Делляром в преступлении, которое совершил.

Затем он уже с невозмутимым спокойствием рассказал все подробности убийства.

— Я несчастный, обездоленный. Мне предстояло исключение из полка за мои долги, никто не мог прийти мне на помощь. А между тем мне нужны были деньги, тогда в уме моем зародилась мысль сначала о воровстве, потом о более тяжелом преступлении.

Я вспомнил о господине Делляре, который был ко мне тогда добр. Сначала я думал пойти еще раз умолять его о помощи, потом эта мысль изменилась. В моем воображении представлялась квартира в улице Фий-дю-Кальвер, я видел баронессу Делляр и ее старую служанку Кабаре. Я знал, что госпожа Делляр очень богата, что у нее есть ценные вещи, бриллианты, деньги.