Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 20)
По поводу дела д’Андло мне было приказано провести обыск на улице Цирка у одной наездницы, которая слыла за очень близкую приятельницу бежавшего генерала.
Я захватил большую связку писем и бумаг и на этот раз не забыл их опечатать! Я довел свою пунктуальность до того, что потребовал, чтобы эта дама сама приложила свою печать на пакеты.
Между тем, спустя несколько дней, она уехала в Америку, а так как без нее нельзя было вскрывать печатей, пришлось оставить их в неприкосновенности… Процесс состоялся, а эти бумаги и поныне, должно быть, еще покоятся в каком-нибудь пыльном углу канцелярии.
Отсюда следует, что в полицейском деле не всегда удобно согласовать закон и здравый смысл.
Каждый день приносил мне все новые и новые предписания арестов и обысков. По правде сказать, я ничего не понимал в том, как руководится это дело, и с недоумением видел, что некоторые лица тайком раздували этот процесс, печальные последствия которого они публично оплакивали.
Наконец, 23 октября над моей головой разразилась буря. Я присутствовал при снятии печатей с бумаг, арестованных мной у госпожи Лимузен, как вдруг услышал ее восклицание:
— Здесь недостает всех писем генерала Тибодена и двух писем Вильсона!
Так как после обыска я передал все бумаги господину Граньону, теперь отправился к нему, чтобы сообщить о заявлениях госпожи Лимузен.
На следующий день я встретился опять с этой дамой у судебного следователя Аталена, и она еще раз настойчиво потребовала свои письма. Я снова отправился к господину Граньону, который сам отвез упомянутые письма господину Буше, генеральному прокурору, Бернару — прокурору республики и Аталену, судебному следователю.
Увы, это еще не был конец!
На суде, во время разбора дела Кафареля, обнаружилось, что письма, возвращенные господином Граньоном, были переписаны Вильсоном, — следовательно, извлечены из опечатанного пакета, уничтожены и подделаны только в тот день, когда Лимузен их потребовала.
В наличности подделки не могло быть сомнения. В 1884 году, — время, когда были написаны эти письма, — бланки палаты имели с правой стороны, вверху листка, клеймо фабрики, расположенное в таком порядке: В. F. К. — Rives.
Между тем в 1885 году клеймо изменилось, и его оттискивали посреди листка в следующем виде: Rives В. F. К.
Письма Вильсона, написанные в 1884 году, оказались на бумаге, изготовленной в 1885 году.
Всем еще памятен скандал, вызванный этим разоблачением, хотя с тех пор прошло более десяти лет. Что касается меня лично, то я никогда не забуду тех неприятностей и передряг, которые я испытал, когда был вызван следственной комиссией, назначенной палатой депутатов.
События следовали с ошеломляющей быстротой.
Господин Граньон, вызванный следственной комиссией, замкнулся в профессиональной тайне. Он сообщил, что передал военному министру два письма, одно подписанное
— Я не могу дать вам никаких объяснений. После того, как я сделал заявление президенту Совета министров. Я не должен его повторять, пока не буду освобожден от профессиональной тайны, которая меня связывает. Я говорил о двух письмах, переданных мной генералу Феррону, так как военный министр мне это разрешил. Если правительство мне разрешит, я расскажу обо всем остальном.
Мой начальник действовал честно и с достоинством. Правительство же, вместо того, чтобы дать ему разрешение говорить, предложило ему подать в отставку. Граньон отказался это сделать. Тогда господин Фальер уволил его.
Но прежде чем покинуть префектуру, господин Граньон совершил один отважный шаг, за который я навсегда сохранил к нему большую признательность. Вечерние газеты напечатали маленькую заметку следующего содержания:
«По распоряжению господина Граньона, префекта полиции, помощник начальника сыскной полиции, господин Горой, назначается начальником сыскной полиции вместо господина Тайлора».
На следующий день в газетах появилось официальное сообщение об отставке префекта полиции.
Передавая управление префектурой своему преемнику, господину Буржуа, Граньон сказал:
— Я назначил Горона на пост, который он вполне заслуживает, я принимаю на себя всю ответственность за него.
Во всей этой печальной истории с орденами я только свято повиновался моему начальнику. Со своей стороны, он честно и благородно выполнял свой долг, принял на себя ответственность за мои поступки. В то же время он дал суровый урок своим начальникам, которые исключили его со службы.
Между поведением префекта полиции и образом действий правительства был такой поразительный контраст, что общественное мнение было возмущено.
Читатель не должен ожидать от меня никаких новых разоблачений по поводу исчезновения и появления писем Вильсона, тем более что в точности я не знал ничего, что происходило, а господин Граньон, храня до конца профессиональную тайну, не поверял мне никаких секретов.
Единственное, что я могу сказать, так как это мне известно и даже подтверждено свидетельскими показаниями самой госпожи Лимузен, это — что поддельные письма были буквально такого же содержания, как и исчезнувшие.
Отсюда следует, что было бы гораздо проще оставить их в портфеле, тем более что они не имели никакого значения, и лицо, подменившее их, сделало глупость.
Во многих газетах было напечатано, что префект полиции, по приказанию министра внутренних дел, передал всю пачку с делом Лимузен господину Греви, президенту республики. Я не знаю, правда ли это, но если это было так, то господин Граньон, повинуясь своему начальнику, сделал только то, что должен был сделать.
Президент республики всегда имеет право знать все подробности административного следствия.
Во всем этом есть только одна поистине чудовищная вещь, а именно, что такой безукоризненный чиновник, как Граньон, ожидает с 1887 года должной реабилитации.
Граньон, обладая большим умом и твердостью, действовал всегда честно и корректно. Быть может, немного найдется таких хороших администраторов, как он, а между тем он оказался первой жертвой в этом вильсоновском разгроме!
Объявляя мне о моем назначении, он не пожелал оставить мне иллюзию, которой, впрочем, у меня не было.
— Я очень опасаюсь, любезный Горон, что ваша служба будет недолговечна… — сказал он.
Увы, она продолжалась только одну ночь!
На следующее утро господин Буржуа объявил мне, что находит нужным на время устранить меня от дел, ввиду того что я также нахожусь под следствием, направленным против Вильсона и Граньона, по обвинению в подмене документов. Господин Буржуа, которого я видел в первый раз, принял меня с безукоризненной любезностью.
— Так как я нисколько не сомневаюсь в вашей невиновности, — сказал он мне, — то распорядился, чтобы вы сохранили свое жалованье на время вашего устранения, и разрешаю вам самому назначить своего временного заместителя.
Господин Буржуа, слывший радикалом, принял по отношению ко мне далеко не радикальное решение, за которое я тем более признателен ему, что должность начальника сыскной полиции возбуждала очень много аппетитов, и недостатка в кандидатах не было, так что, когда по прошествии месяца я снова занял свой пост, можно было подумать, что мой временный заместитель с сожалением его покидает.
Между тем, вскоре после разговора с господином Буржуа, мне предстояло еще более тягостное испытание.
Я был вызван к господину Гортелу, который вел следствие по нашему делу.
Как ни странно, но безусловно верно, что всего более трусят именно те, которым приходится судить или помогать правосудию.
Говорят, что жрецы не могут без улыбки смотреть один на другого, что же касается жрецов правосудия или полиции, то когда они встречаются в кабинете судебного следователя, то всегда какой-нибудь из них делает гримасу.
Как бы там ни было, но я, наверное, столь же неповинный в подмене документов, как и сам господин Гортелу, чувствовал себя очень неловко в кабинете этого чиновника.
Господин Гортелу употребил по отношению ко мне способ, довольно часто применяемый судебными следователями. Господин Гортелу пригласил меня в качестве свидетеля, потом, когда я дал свои показания, он объявил мне:
— Теперь я обращаюсь к вам уже не как к свидетелю, а как к обвиняемому.
Само собой разумеется, что для меня, которому не в чем было признаваться, это не особенно изменяло положение. Но сколько можно видеть примеров, когда несчастные, запуганные этой неожиданной переменой тона, начинают говорить такую чепуху, что могут показаться виновными!
Признаюсь, даже я, при полном спокойствии совести, почувствовал некоторое смущение, когда этот милейший господин Гортелу прочел мне параграф из свода законов: «Каждый судья, администратор, чиновник или общественный деятель, который уничтожит, подменит, утаит или подделает бумаги и документы, порученные ему по долгу службы, будет наказан срочной каторгой».
— Предсказываю вам, господин Горон, — добавил он своим мягким голосом, — что другие согласятся во всем признаться, когда увидят, что вас можно отправить на двадцатилетнюю каторгу.