Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 119)

Пини и Шупп были сосланы на каторгу, но только одному Шуппу удалось бежать, хотя позднее, когда Равашоль терроризировал Париж, распространился слух, будто Пини удалось бежать из Кайенны и организовать динамитные покушения.

Все это было выдумкой. Пини не убежал с каторги, он и поныне там.

Но эта легенда, распространившаяся в то время, доказывает, как сильно было еще обаяние имени Пини на умы некоторых революционеров.

Шупп бежал с каторги, но недолго наслаждался свободой.

Он был арестован в Брюсселе одним из лучших агентов бригады сыщиков, Лафулоном, который впоследствии сделал блестящую карьеру. Теперь он именуется Лафулон-беем и состоит генеральным инспекторм оттоманской полиции.

Лафулон, как очень ловкий и знающий свое дело полицейский, реорганизовал значительную часть константинопольской полиции и пользуется вполне заслуженным влиянием у министра внутренних дел.

После Пини анархия заявила о своем существовании несколькими последовательными, но незначительными динамитными покушениями. Это были маленькие взрывы динамита в коробках от сардин, сначала вызывавшие только смех парижан. В некоторых оппозиционных газетах появились даже намеки, будто полиция сама подбросила жестянку со взрывчатым веществом на двор отеля герцогини де Саган, разумеется, с целью отвратить внимание общества от подлостей и злоупотреблений, которые творятся правительством.

Это было неправдоподобно, но ведь известно, что в отношении политических легенд парижане легковернее бретонских крестьян.

Наконец, 1 мая 1890 года, первое из Первых мая, которое было заранее объявлено революционным днем, оглушительный гул возвестил обитателям Елисейских полей о народном празднике.

Это был взрыв динамитной петарды в подвале отеля «Тревиз», находившегося на углу улицы Берри, но уже обреченного на снос. Я жил неподалеку от этого пункта первой вылазки анархистов и мог видеть, как каждый день здание таяло под заступом рабочих.

Необходимо заметить, что взрыв разрушил только амбразуру окна, и я с достоверностью могу утверждать, что один рабочий, работая в течение часа, мог принести гораздо больше повреждений, чем эта анархистская петарда, которая, однако, останется памятной в политической истории.

Я не стану распространяться о всех подвигах бюро для приискания мест, а также о вульгарных ворах, которые вдохновлялись примером Пини и стремились ему подражать, а перейду прямо к рассказу об одном факте, который остался почти незамеченным, так как случился именно в тот день, когда произошла кровавая драма в Фурми. Между тем он имел гораздо более серьезные и важные последствия, чем те печальные события в маленьком северном городке.

Ровно год спустя после взрыва в отеле «Тревиз», вся полиция была на ногах в ожидании новых анархистских манифестаций, так как, по-видимому, день 1 мая обещал сохранить свой революционный характер.

Я находился в своей канцелярии, когда получил от префекта приказание немедленно отправиться в Левалуа-Перре, где между анархистами и полицейскими агентами произошло столкновение.

Не теряя ни минуты, я отправился вместе со своим секретарем, а также с господином Кутюрье, судебным следователем, и господином Шезо, исполнявшим должность прокурора республики, которые были уведомлены одновременно со мной.

Мы были встречены комиссаром полиции квартала Левалуа-Перре, который победоносно показал нам красное знамя, отбитое у анархистов, и сообщил, что многие из них остались ранеными на поле битвы.

Раненных в этой схватке полицейских агентов перенесли на дом, чтобы оказать им медицинскую помощь.

Что же касается раненых анархистов, то ожидали прибытия судебных и полицейских властей, чтобы узнать, достойны ли они помощи медиков!

Признаюсь, я был крайне удивлен этим неравенством отношения к раненым. С обеих сторон были пущены в ход револьверы и ножи, но после битвы первая обязанность солдата — позаботиться о раненом враге. Я слишком долго сам был солдатом, чтобы забыть это правило.

Вот почему, не теряя времени на выслушивание объяснений комиссара и видя, что один из анархистов тяжело ранен, а другой истекает кровью от удара саблей по голове, мы, прежде всего, позаботились послать в ближайшую аптеку за врачом.

Затем мы расспросили о случившемся. Вот как было дело.

В полдень комиссар полиции в Левалуа-Перре узнал через одного из своих агентов, что появилась небольшая группа анархистов с красным знаменем. Он немедленно выслал против манифестантов бригадира со всеми имевшимися в его распоряжении людьми.

Но манифестанты, увидя полицейские мундиры, быстро разбежались и покинули район Левалуа.

Во избежание неприятных столкновений и арестов, они отправились в Клиши и вошли в один кабачок, свернув свое красное знамя — эту злополучную эмблему, причину всего несчастья.

Комиссар Левалуа, видя, что манифестанты удалились в район его коллеги, как говорится, переусердствовал. Он уже исполнил свой долг, разогнав манифестантов, как ему было приказано, но, быть может, он поступил бы гораздо благоразумнее, оставив манифестантов спокойно пить в кабаке, так как, по всей вероятности, опорожнив несколько литров, они мирно разошлись бы по домам.

Комиссар квартала Клиши, господин Лабусьер, отличавшийся умеренностью и осторожностью, находил, что присутствие свернутого красного знамени в лавочке винного торговца еще не составляет большой опасности для общественного строя. А его секретарь господин Пако, хотя еще очень молодой человек, но уже опытный и обладавший замечательно зрелым умом, заметил даже своему начальнику, что свернутое красное знамя не есть уже эмблематический знак.

Но, к сожалению, комиссар Левалуа был очень воинственный человек и, должно быть, пленился мыслью, что отбить знамя как бы то ни было очень почетно!

Таким образом, он вступил в район коллеги во главе отряда своих агентов.

Достигнув кабачка, он послал туда агентов, и побоище началось.

Агенты хотели овладеть красным знаменем, а анархисты, которые, конечно, были не прочь подраться, защищали свое знамя, и в продолжение нескольких минут длилась ожесточенная перестрелка.

Наконец, победа, как всегда бывает в таких случаях, осталась на стороне полиции, значительно превосходившей манифестантов численностью. И с той и с другой стороны было несколько раненых, их подобрали, и, как я уже говорил выше, анархистам медлили оказать медицинскую помощь, забывая, что они также люди.

Когда им были сделаны необходимые перевязки, господин Кутюрье допросил обвиняемых, потом мы возвратились в Париж, увозя с собой Левелье, Дордора и Декама. Эти три имени тогда еще были совершенно неизвестны, но впоследствии они так часто повторялись на столбцах газет, что публика, наверное, не забыла их.

Декам ехал на моей карете, перед судебным следователем он назвался вымышленным именем, кажется, Дюбуа или Дюран, и я заметил, что во все время допроса он постоянно старался не поднимать головы. Правда, у него на голове была рана, но вовсе не настолько серьезная, чтобы оправдывать эту позу.

Мой спутник казался несколько растроганным теми заботами, которые я ему оказал, и то, что для меня было совершенно естественным, даже в порядке вещей, казалось ему совершенно странным, в особенности ввиду предвзятых понятий, которые он имел о полиции.

Дорогой он почувствовал потребность откровенно поговорить со мной. Он назвал мне свое настоящее имя, а также объяснил причину, почему он все время так упрямо держал голову опущенной. Дело в том, что он не желал быть узнанным судебным следователем.

— Несколько месяцев тому назад, — пояснил он, — у меня уже было неприятное столкновение с полицией и с правосудием. Я участвовал в одной схватке между анархистами и полицией, а потом попал на допрос, именно к господину Кутюрье. Если бы полицейские узнали меня, они опять намяли бы мне бока!

Я, насколько мог, уверил его, что легендарного «passage а tabac» не существует и что если он получил несколько тумаков, то на это была уважительная причина: по всей вероятности, он первый начал их раздавать. Это доказывает уже одно то, что как много раненых агентов оказалось в последней схватке.

Признаюсь, мне не удалось его убедить, потому что он с последним остатком энергии доказывал, что его товарищи и он намеревались сделать совершенно мирную манифестацию. Тем не менее он не мог отрицать, что его товарищи и он сам, отправляясь в Левалуа, захватили на всякий случай револьверы.

Отсюда следует, что восстановить с точностью ответственность каждого из участников подобных столкновений очень трудно.

На следующий день я сопровождал префекта полиции, пожелавшего посетить раненых в Левалуа агентов, из которых один был даже очень серьезно ранен. Господин Лозе умел вознаграждать верных и преданных долгу тружеников, пострадавших при исполнении их обязанностей.

Этот визит подал повод к столь комичному инциденту, что стоит о нем упомянуть.

Наиболее тяжело раненный агент жил не в Левалуа, а в одном из кварталов поблизости от укреплений. Префект из деликатности всегда приглашал своих чиновников сопровождать его в таких официальных визитах для того, чтобы усилить их авторитет в глазах подчиненных. На этот раз он также пожелал отправиться вместе с комиссаром местного квартала.