Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 116)
Вот это письмо.
«Мазас, 21 октября 1886 года.
Господину судебному следователю.
Милостивый государь, на моем арестантском листе я вижу надпись: покушение на убийство. Я же, наоборот, полагаю, что был поставлен в положение, когда самооборона законна и необходима. Впрочем, очень возможно, что вы и я, — мы смотрим на дело с различных точек зрения, так как я анархист или, вернее, сторонник анархии, потому что в современном обществе я не могу быть анархистом. Я не признаю закона, зная по опыту, что закон — игрушка, которой каждый вертит, как ему заблагорассудится, в пользу или во вред того или другого класса общества. Итак, если я ранил бригадира Росиньоля, то потому только, что он хотел арестовать меня именем закона, а я именем свободы нанес ему удар. Как видите, я логичен и последователен в своих принципах, но отсюда еще далеко до покушения на убийство. Наконец, агентам давно пора переменить роль. Не воров, а тех, которые были обкрадены, следует хватать и арестовывать.
Примите уверение, господин следователь, в моих неизменных революционных чувствах.
Мазас, 6-е отделение, № 52».
В то время в префектуре полиции еще не обращали внимания на анархию. В нее мало верили, зная двусмысленную роль некоторых революционеров, которые пытались, например, взорвать памятник господину Тьеру в Сен-Жермен.
— Анархия — не более как новая маска бандитов, — слышал я со всех сторон, — и этот Дюваль в действительности самый обыкновенный вор и разбойник.
Мне захотелось видеть Дюваля, и вот однажды, когда его привезли в сыскное отделение, я велел привести его в мой кабинет.
Прежде всего, меня поразила странная наружность этого маньяка, так как действительно в его письме из Мазаса сказывалось нечто большее, чем политическое заблуждение.
Хотя ему было не более 36 лет, его утомленное лицо, блуждающий взгляд и опущенные углы губ делали его на вид значительно старше. Видно было, что он перенес много физических и моральных страданий.
Раньше я слышал об анархисте Голо, который наговорил столько оскорбительных дерзостей председателю суда, что разбор его дел пришлось отложить до следующей сессии.
Я представлял себе Дюваля таким же грубым нахалом и думал, что с ним нелегко будет объясняться.
Но он спокойно сел против меня и сказал:
— Я ненавижу ваших агентов, это они причина всех моих несчастий. Они знали, что я член анархистского клуба и все-таки бегали наводить обо мне справки повсюду, так что из-за них мне везде отказывали в работе.
Я пристально взглянул на Дюваля, как имел привычку смотреть на всех обвиняемых, которых допрашивал, и увидел, что взгляд его с какой-то странной настойчивостью остановился на мне.
— Вы не заставите меня опустить глаза, — сказал он, — анархист не опускает глаз перед комиссаром полиции. Я не вор. Воры — богачи. Когда я предстану перед присяжными, они увидят, что имеют перед собой не преступника, а убежденного анархиста, совершавшего из принципа те поступки, в которых его обвиняют.
Дюваль говорил резко, но без гнева. Он выражался свободно и легко, и видно было, что он уже привык ораторствовать в своих кружках.
Далее он с некоторым пафосом и, как бы повторяя заученные наизусть фразы, продолжал с сильными театральными жестами:
— Я отлично знаю, что вы меня осудите. Вы — сила, пользуйтесь же этим. Если вам нужна голова анархиста, возьмите мою. Но день великого возмездия близок, и я надеюсь, что тогда анархисты окажутся на высоте своей миссии. Они взорвут вас. И вы также будете взорваны, — добавил он, видя, что я улыбаюсь.
— Послушайте, любезнейший, — прервал я его таким добродушным тоном, который сразу заставил его остановиться, — все это краснобайство очень хорошо, но оно не помешало вам проникнуть ночью в жилой дом и совершить кражу.
— Кража, — с негодованием ответил Дюваль, — состоит только в эксплуатации человека человеком. Я не совершил воровства, а только позволил себе малейший раздел имущества во имя человечества.
— Однако, что вы намеревались сделать с добычей этого раздела?
— Я хотел помочь товарищам в деле освобождения человечества. Я хотел возвратить народу деньги, отнятые эксплуататорами, и помочь взорвать богачей. Да, вы скоро это увидите. Вероятно, вы уже слышали кое-что… о пропаганде действий.
— Полно, — смеясь, произнес я, — рассказывайте это присяжным, если хотите, но только не мне.
Дюваль вскочил, точно получил пощечину.
— Знайте, — воскликнул он, — что я не вор, а каратель! Я жалею только об одном: что я попался в ваши руки и не могу излить своей непримиримой ненависти, которую питаю к вашему обществу. Но за мной остаются другие, которые все разрушат!
Следователь, желающий произвести подробное дознание, должен предоставить обвиняемому полную свободу высказаться, но наступает момент, когда нужно призвать его к реальной действительности.
— Послушайте, Дюваль, — сказал я ему, — теперь, когда я дал вам возможность показать ваши ораторские способности, перейдем к делу. Не потрудитесь ли вы рассказать мне подробно, как была совершена кража на улице Монсо.
— Я придумал эту экскурсию вместе с Тюрке.
— Кто же этот Тюрке? — спросил я.
— Тюрке, — невозмутимо провозгласил Дюваль, — такой же анархист, как и я. Мы познакомились на одной сходке. Раз вечером, по выходе из клуба, мы присели на скамейку и разговорились. Он разделил мое мнение о необходимости нападений на сундуки богатых паразитов, а это простая случайность, что выбор наш пал на дом госпожи Лемер. Мы увидели шикарный дом и вообразили, что найдем там много денег. Тюрке вскарабкался по трубе и проник в дом, потом он открыл мне окно на нижнем этаже. Обшарив повсюду, мы нашли только шестьдесят два франка деньгами и несколько драгоценностей. Когда мы уже выходили, Тюрке заметил склянку с эссенцией и сказал:
— Не сделать ли нам поджога перед уходом?
Я не одобрил этого предложения, так как опасался, что пожар помешает нашему отступлению, но Тюрке заявил:
— Ты не настоящий анархист.
Я вспылил:
— Нет, я истинный и убежденный анархист, но что за смысл поджигать дом?!
Это была моя единственная встреча с Дювалем.
Однако, если я оставил юридическое дознание, то все же не перестал интересоваться этим делом и 12 января присутствовал в окружном суде при разборе его. Председатель, господин Онфруа де Бревиль, был так любезен, что дал мне место за своим креслом.
Едва ли нынче кто-нибудь помнит об этом заседании, оно прошло почти незамеченным, а между тем тогда в первый раз публично и с дерзким цинизмом была заявлена теория пропаганды действием. Это был, так сказать, исходный пункт начального движения, для которого убийство Карно было кульминационной точкой и концом.
Дюваль мог вдоволь ораторствовать на скамье подсудимых. Двое жандармов, сидевшие по сторонам, слушали его с недоумением.
— Зачем вы подожгли дом? — спросил председатель.
— Не знаю. Быть может, Тюрке питал вражду к кому-нибудь из обитателей этого дома или просто хотел совершить акт правосудия. Я его не порицаю.
Диалоги, действительно в этом же духе, продолжались в течение всего заседания.
Господин Онфруа де Бревиль начинает сердиться. Дюваль умолкает на минуту, но скоро опять принимается за свое.
Я вышел из зала суда, совершенно ошеломленный наглостью Дюваля и решительно недоумевая, что подобные теории заявлялись публично. Одно только доставило мне удовольствие — это простое и скромное показание Росиньоля, который старательно избегал обвинять человека, покушавшегося на его жизнь. Вот его показание, напечатанное в «Судебной газете»:
«Густав Росиньоль, сорока лет, бригадир сыскной полиции.
17 октября я находился при господине Тайлоре во время обыска у Дидье. В это время пришел мальчик и сказал, что кто-то спрашивает Дидье внизу. Я последовал за сожительницей Дидье и увидел двух мужчин. Указывая на одного из них, женщина сказала: „Это Дюваль“. Тогда я поспешил к нему и сказал: „Господин начальник сыскной полиции желает с вами говорить, пойдемте к нему“, но он ударил меня кинжалом, и я упал. Чтобы его обезоружить, я укусил его за руку, но он ткнул пальцем мне в глаз, причинив сильную боль».