Мари-Франс Леже – Все оттенки грусти (страница 15)
– Я имела в виду, что ты
Я убрал с колен учебник и вывел ее в коридор.
– Это было невежливо, Райли. Он на самом деле мне помогает.
– С чем?
– С подготовкой к занятиям. Я каждый день тренируюсь. Вскоре будет турнир, на который приезжает скаут из Академии. Мне нужен средний балл успеваемости, чтобы получить стипендию.
Она закатила глаза, запыхтела от раздражения.
– Знаешь ли, я просто по тебе скучаю.
Мы целовались в кладовке полчаса, пока наши губы не покраснели и не начали болеть.
– Я тебя люблю, – сказал я. Тогда я на самом деле имел это в виду.
– Я тоже люблю тебя, Джейс, – ответила она мне.
Через две недели она удивила меня, принеся билеты на Фестиваль электронной танцевальной музыки.
Через две с половиной недели она забрала у меня билеты. Сказала, что ей нужно продать их, чтобы получить наличные, которых на что-то не хватало.
Через три недели я узнал из ее «Снэпчата», что она не продала билеты и на этом фестивале сидела на плечах у какого-то парня.
После того как она разбила мне сердце, не сказав о том, что собирается это сделать, последовала целая серия «Прости» в текстовых сообщениях.
Никакого предупреждения.
Просто эгоистичные поступки эгоистичной девушки.
Девушки, которая могла врать, что любила меня.
Через четыре недели скаут из Академии наблюдал за самой худшей игрой в моей жизни.
Через месяц все мои мечты о карьере в футболе разбились навсегда.
И все потому, что я влюбился.
Глава семнадцатая. Блю
– Мама! – крикнула я. – Я дома.
Это была чистая театральщина – вот так кричать. Я делала это каждый раз, когда открывала входную дверь и заходила в дом, прекрасно зная, что мать или лежит в отключке у себя в спальне, или слишком пьяна, чтобы обратить на меня внимание.
– Мама, я забрала почту, – сказала я, размахивая каталогом из бакалейной лавки и счетом по кредитной карте. И снова это была театральщина.
– За что мне нужно платить на этот раз? – спросила мать, выходя из ванной с растрепанными черными волосами. Ее пошатывало. – У меня сегодня выходной.
Она заявила это, словно я спрашивала. Я уже давно прекратила спрашивать.
– За твою MasterCard. – Я заметила тарелку с супом рядом с мойкой. Мама любила ставить туда посуду, чтобы я знала: ее надо помыть, а она сама не хотела этого делать.
По крайней мере, она сегодня ела.
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, одновременно делая глоток какой-то коричневой жидкости из бутылки «Дасани» [17].
– Я уже заплатила.
– В таком случае тебе, возможно, следует подумать о том, чтобы перейти на электронные счета, а не те, которые приходят обычной почтой. – Двигаясь как автомат, я взяла остатки супа и вылила их вон. – Так лучше для окружающей среды.
– Какая ты благородная, – пробормотала она, плюхаясь на диван.
Я просто пожала плечами, хотя знала, что она на меня не смотрит. Мама никогда на самом деле не смотрела на меня, она глядела словно сквозь меня, и она была единственным человеком, внимания которого я не требовала.
Я знала, что никогда его не получу.
– Чуть позже я пойду погулять с Фон.
«Нетфликс» был включен на полную мощность, показывали какое-то реалити-шоу, которое я никогда раньше не видела. Я удивилась, что мать вообще услышала мой голос.
– Наслаждайся.
Она никогда не спрашивала, чем я занимаюсь, но я все равно ей говорила. Так я чувствовала, что у меня на самом деле есть кто-то из родителей, с кем я могу разговаривать.
– Может, мы будем нюхать кокаин с чехла для телефона. – Я поставила тарелку в посудомоечную машину и включила ее. – Или психоделики.
Мать никак на это не отреагировала.
– Может, было бы забавно попробовать героин, – добавила я, присаживаясь на двухместный диванчик напротив мамы.
Она не встречалась со мной глазами, когда произнесла:
– Только не пей.
И тогда она рассмеялась. Она смеялась так, словно кто-то перышком щекотал ей ребра.
Через пять минут она заснула, а я смотрела на нее. Изучающе осматривала ее угловатое лицо, впалые щеки, морщины на лбу, которые не разглаживались, даже когда она отдыхала.
Моя мать когда-то была красавицей. Я не сказала бы, что она стала ужасной уродкой сейчас. Возможно, все дело в том яде, который разъедал ее изнутри, но черты ее лица изменились так сильно, что в это было трудно поверить.
Я не могла не думать о том, не стану ли я такой же, если покачусь вниз по той же дорожке, если выйду замуж за алкоголика? Стану ли я заводить детей от алкоголика? Станут ли эти дети потакать своим желаниям, бороться с которыми я не смогу?
Моя мать хотела для меня такой жизни? Для себя?
Я обвела взглядом комнату. Мать спала на обтянутом вельветом диване, который нам оставил отец. Отец оставил нам все, потому что он оставил нас.
«Еще семь месяцев, – повторяла я как гребаную мантру. – Еще семь месяцев, и я свалю отсюда».
Через несколько часов я красила ногти, а Фон вошла ко мне в комнату и плотно закрыла за собой дверь.
– Нора спит на диване, – сообщила она, ставя сумочку на туалетный столик.
– Да, я знаю. – Я вытянула руку вперед, чтобы полюбоваться своими красными ногтями. – Я оставила ее там.
– По крайней мере, она не на полу.
«По крайней мере».
– Ты все еще не отправила сообщение Джейсу?
Его имя по ощущениям напоминало грязь у меня на языке.
– Джейсу есть чем заняться, и эти вещи ему гораздо интереснее. Например, наводить порядок в моей жизни.
Фон закатила глаза, промокнула ацетоном срезанную под углом кисточку и схватила мой указательный палец.
– Что-то у тебя больно много драматизма.
Я позволила ей очистить мои кутикулы, пока она говорила.
– Он обратил внимание на то, что ты не готовилась к занятиям. Почему ты так злишься?
– Потому что мне не нравится, как он со мной разговаривает – будто он меня знает.