Мари Дюпре – Гнездо феникса (страница 6)
Она вышла из библиотеки на ватных ногах. Хранительница ждала в коридоре, прислонившись к стене.
— Ну что? — спросила она, глядя на Асю.
— Ничего, — ответила Ася.
— Ничего, — повторила Хранительница, и в её голосе прозвучала усмешка. — Идём.
Они спустились по лестнице, пересекли озеро. Ася шла, глядя под ноги, на чёрный лёд, и думала о том, что он сказал.
Она чувствовала тьму.
ГЛАВА 5. КРОВЬ И СНЕГ
Учёба началась на следующий день.
Каждое утро, в семь часов, Хранительница приходила за ней и вела через озеро в Акрополь. Ася проводила в библиотеке по четыре часа — читала вслух, переписывала от руки, заучивала наизусть. Аристарх присутствовал не всегда. Иногда он сидел за столом, работал с бумагами, не глядя на неё, но она чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее, как атмосферное давление перед грозой. Иногда его не было, и тогда она занималась одна, под наблюдением Хранительницы, которая сидела в углу и вязала.
Но чаще он был здесь.
Он входил бесшумно, и она узнавала о его появлении только по тому, как менялся воздух. Становилось тяжелее. Гуще. И она замирала, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, ещё до того, как поворачивалась и видела его в дверях.
На пятый день он подошёл к ней, когда она переписывала текст. Встал за спиной так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь блузку.
— Пишешь с ошибками, — сказал он, заглядывая через плечо. Его дыхание коснулось её шеи — горячее, с запахом табака и мяты. — «Пепел» пишется через «е», а не через «и».
Он взял её руку с пером. Его пальцы накрыли её пальцы, и он медленно, аккуратно вывел правильную букву. Его рука была твёрдой, тяжёлой, и Ася чувствовала, как её собственные пальцы дрожат под его ладонью.
— Не бойся, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно. Пока.
Он убрал руку и отошёл, оставив её сидеть с пылающим лицом и колотящимся сердцем. Она ненавидела себя за то, как её тело реагировало на него. Она ненавидела себя за то, что ждала его прикосновений.
На седьмой день случилось то, что Хранительница назвала «испытанием».
— Сегодня ты покажешь, чему научилась, — сказала она, когда они вышли из Акрополя. — Лидер ждёт на озере.
Ася посмотрела на озеро. В сером свете дня лёд был почти белым, сливался со снегом, и только чёрные пятна в центре напоминали о том, что под ним — вода, тёмная, глубокая, холодная.
На берегу озера, у самой кромки льда, стояли люди. Ася насчитала двенадцать — все в чёрном, с опущенными головами. В центре была прорубь — квадрат чёрной воды, парящей на морозе. Рядом с прорубью стоял Аристарх.
Сегодня он был в чёрной рясе с алыми вставками на рукавах. Волосы собраны, лицо спокойно, бесстрастно. Он смотрел, как она идёт, и в его взгляде не было ничего — ни интереса, ни ожидания. Только пустота.
— Анастасия, — сказал он, когда она подошла. — Ты изучала Свитки пять дней. Сегодня ты применишь знание на практике.
Он кивнул Хранительнице, и та подошла к проруби, опустила руку в воду, проверяя что-то.
— Испытание холодом — первое из очищений, — сказал Аристарх. — Холод убивает гниль. Холод закаляет дух. Ты войдёшь в воду и будешь стоять, пока не докажешь, что достойна находиться здесь.
Ася посмотрела на прорубь. Вода была чёрной, почти маслянистой, и пар поднимался от неё густыми клубами, тая в морозном воздухе.
— Раздевайся, — сказал он.
Она посмотрела на него, потом на людей вокруг. Они стояли с опущенными головами, но она знала, что они смотрят. Они всегда смотрят.
— Здесь? — спросила она, и голос её прозвучал тихо.
— Здесь, — подтвердил он.
Она медленно расстегнула кардиган. Потом блузку. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, и она потратила минуту на то, чтобы расстегнуть три из них. Он смотрел. Не отводил взгляда. Она чувствовала его глаза на своей коже — на шее, на ключицах, на груди, когда блузка упала на снег.
Юбку было легче снять. Она осталась в белье — белом, кружевном, том самом, которое купила к выпускному. Смешном здесь, в этом месте, в этой серости, под этими взглядами.
— Всё, — сказал Аристарх.
Она посмотрела на него. В его глазах не было похоти. Только оценивающий взгляд — как у Хранительницы в первый день, когда она осматривала её на металлическом столе. Она была вещью. Её раздели, чтобы проверить качество.
Она сняла бельё.
Воздух ударил по коже, как пощёчина. Холод был таким резким, что она невольно вскрикнула, сжалась, прикрывая грудь руками. Люди вокруг не подняли голов, но она знала, что они видят.
— В воду, — сказал Аристарх.
Она подошла к проруби. Лёд был скользким, и она едва не упала, ступая босыми ногами. Вода в проруби казалась чёрной дырой, ведущей в никуда.
Она опустила ногу.
Холод был таким, что она не почувствовала боли. Только отсутствие. Нога перестала существовать, как только коснулась воды. Она опустила вторую ногу, потом сделала шаг вперёд, и вода сомкнулась на талии.
— Стой, — сказал Аристарх. — Считай про себя. До ста. Если выйдешь раньше — повторишь завтра. Сто раз подряд, если понадобится.
Ася стояла, вцепившись в край льда. Вода была ледяной, но не такой, как в проруби в городе — здесь был не просто холод. Здесь было что-то ещё. Что-то живое, что проникало в неё, в кости, в кровь, в мысли.
Она начала считать.
Раз. Два. Три.
Тело била дрожь, такая сильная, что зубы стучали, и она боялась прикусить язык.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Дрожь прошла. На смену пришло тепло — странное, обманчивое тепло, которое разливалось от позвоночника к конечностям. Она знала, что это означает. Это означало, что тело сдаётся. Что она начинает замерзать.
Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.
Она посмотрела на Аристарха. Он стоял на берегу, не двигаясь, и смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, не удовольствие. Интерес. Чистый, холодный интерес коллекционера, который смотрит, как его новая вещь проходит проверку.
Пятьдесят. Пятьдесят один.
Она перестала чувствовать ноги. И руки. И тело. Она была только головой, парящей над чёрной водой, и сознанием, которое медленно уплывало куда-то.
Семьдесят. Семьдесят один.
— Хватит, — сказал Аристарх.
Она не поняла. Слова долетали до неё сквозь вату, сквозь сон, сквозь что-то густое и тёплое, что затягивало её вниз.
— Выходи, — повторил он.
Она попыталась пошевелиться и не смогла. Ноги не слушались. Руки, вцепившиеся в лёд, примерзли к нему, и она не могла их оторвать.
— Я не могу, — прошептала она.
Он шагнул на лёд. Люди вокруг зашевелились, кто-то что-то сказал, но он поднял руку, и все замолчали. Он подошёл к проруби, наклонился и схватил её за запястья. Его руки были горячими — не тёплыми, а горячими, как печь, и этот жар обжёг её мёртвую кожу.
Он вытащил её из воды одним движением, как вытаскивают рыбу из сети. Она упала на лёд, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ. Он накинул на неё что-то — свою рясу, чёрную, с алыми вставками, — и она почувствовала его запах. Табак, кожа, древесина.
— Отнесите в Акрополь, — сказал он. — В мои покои.
Кто-то подхватил её, понёс. Она не видела, кто — перед глазами всё плыло, распадалось на пятна света и тьмы.
— Она могла умереть, — сказал голос Хранительницы. — Ещё минута, и сердце бы остановилось.
— Но не остановилось, — ответил Аристарх. — Она выдержала. Семьдесят три секунды. Никто из новеньких не выдерживал больше тридцати.
В его голосе было что-то, чего Ася не слышала раньше. Удовлетворение.
Она очнулась в тепле.
Она лежала на чём-то мягком, укрытая одеялами, и тело горело — не тем обманчивым теплом замерзания, а настоящим, живым, болезненным жаром возвращающейся крови. Пальцы на ногах пульсировали, и каждый удар отдавался в позвоночнике острой, режущей болью.