Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 61)
— У Фредерика Жиро хороший вкус, — сказал доктор. — Клер Руа — очаровательная девушка и очень привязана к родным. Лучше уж пусть она будет замужем за этим богатым помещиком, нежели подвергнется соблазнам, которые не столь богоугодны!
Полицейский поморщился. Он заметил холодность, с какой отнеслась к нему новобрачная.
— Очаровательная, как же… — язвительно отозвался он. — Для кого как! Если бы она могла испепелить меня своими черными глазищами, я бы умер на месте! Вспоминаю, как за ужином, год назад, покойный Эдуар Жиро хвастался, что держит в руках одного мануфактурщика, на чьей дочке женит своего Фредерика, хочет того девица или нет. Мое мнение: ее «цветок», как бы он ни был красив, давно сорвали. Вы, наверное, слышали, что мои ребята застали ее голой на берегу ручья прошлым летом? Посреди ночи, заметьте!
Доктор скабрёзно хохотнул:
— Черт, хотел бы и я там быть! Но что искали ваши жандармы в долине ночью?
Аристид Дюбрёй не любил вспоминать о своих провалах, поэтому ответил сухо:
— Я шел по следу молодого узника колонии в Ла-Куронн, некоего Жана Дюмона, который уже дважды сбегал. И дважды я его ловил и передавал органам правосудия. Хитрый парень! Я подозревал, что в третий раз он сменит тактику. Направится не к порту, как остальные беглецы, в надежде уплыть морем, а останется в регионе и будет искать надежное убежище. Кто-то в городе рассказал, что в вашей долине, в скалах, полно пещер.
Мерсье задумчиво прикусил нижнюю губу. Потом глянул на полицейского.
— Жан Дюмон? Кажется, я уже слышал это имя…
— Высокий тощий парень с небесно-голубыми глазами, благодаря которым он легко очаровывает дам, и те его прячут и кормят. А ведь он — убийца! Я собирался лично проследить за его отправкой в Кайенну. И вздохну спокойно только тогда, когда все мерзавцы, как он, будут в кандалах!
Доктор порылся в памяти. Вспомнилась некая деталь, которую он, однако, не решился бросить на потраву Дюбрёю.
— Убийца, говорите вы? — переспросил он. — И кого же он лишил жизни?
— На Йерских островах, что в Средиземном море, он убил лопатой надзирателя. Дюмону тогда было пятнадцать. Прирожденный преступник!
— Ну конечно! — воскликнул Мерсье. — Ярко-голубые глаза, густые черные ресницы… Жан Дюмон! Я осматривал его как-то в Ла-Куронн. Парень сильно кашлял. Скорее всего, это была попытка попасть в больницу. Директор колонии меня еще предостерегал… И знаете что? Мне кажется, я видел его не так давно возле мельницы мэтра Руа. Руку на отсечение не дам, потому что Дюмон-колонист был обрит налысо, а у этого парня, жившего в доме старика Дрюжона, волосы черные и довольно густые.
— Волосы отрастают! — отрезал Аристид Дюбрёй. — Проклятье, Дюмон ускользнул у меня из-под носа! А ведь я заезжал к Базилю Дрюжону, признанному анархисту и бывшему коммунару, я его расспрашивал!
Глава ангумуазской полиции даже переменился в лице. Поджав губы и глядя невидящими глазами прямо перед собой, он долго молчал. Смущенный доктор Мерсье сказал:
— Но я ведь могу и ошибаться! В местечке говорили, что этот парень — племянник Дрюжона. Сходство могло быть случайным. Если он и вправду преступник, то почему жил открыто? Я даже видел его на балу 14 июля и в тот вечер, когда несчастная Ортанс Руа скончалась, купаясь в собственной крови. А потом этот парень уехал.
Дюбрёй посмотрел на доктора с презрением. Они уже выехали на широкий белесый тракт, ведущий к предместью Ангулема, именуемому Ла-Гатин. Отсюда открывался прекрасный вид на город. Расположенный на возвышенности, он был залит закатным солнцем, со своими каскадами крыш охряного цвета, высокими колокольнями и дозорной вышкой над городской ратушей.
— Благодарю за ценные сведения, доктор, — сказал полицейский. — Вы с ними несколько припозднились, но лучше поздно, чем никогда! Я не стану досаждать юной мадам Жиро, что было бы ошибкой, но к Дрюжону съезжу. Не люблю, когда меня водят за нос!
На площади Шам-де-Марс они распрощались. На город опускалась ночь.
Они едва прикоснулись к спаржевому супу-пюре и яйцам «в мешочек», поданным со сливками. С начала ужина молодожены говорили о лошадях. Фредерик, который гордился своими успехами в коневодстве, нахваливал красоту поголовья: он скрещивал кобыл легкой тягловой породы с жеребцом испанских кровей. Потомство получалось крепким и резвым, годилось в упряжку и для верховой езды.
Клер слушала, а иногда, набравшись храбрости, даже высказывала собственные идеи на этот счет. Она переоделась в шелковое темно-красное платье, сильно декольтированное. Темные волосы, гладкие после сотни касаний щетки, блестели в мягком свете свечей. Фредерик любовался ею, все еще не веря, что она будет ему принадлежать.
Пернелль принесла травяной чай и удалилась, улыбаясь до ушей: новая хозяйка ей понравилась.
— Идемте к камину, дорогая, — предложил Фредерик. — Вы продрогли. Вы должны быть в форме для нашей завтрашней верховой прогулки!
Клер мечтательно улыбнулась. Фредерик преподнес ей полный костюм наездницы — так называемую амазонку. Сшитая из коричневого бархата, она была великолепна. К костюму прилагались аксессуары, необходимые даме из общества, выезжающей верхом: шляпа с высокой тульей, белый шелковый шарф, который полагалось завязывать под подбородком, ботинки, гетры. Великолепное дамское седло дополняло этот необыкновенный подарок.
Клер позволила проводить себя к глубокому кожаному креслу.
— Так странно, что я тут, — сказала она в порыве откровенности. — Я не привыкла к такой роскоши.
— Клер, эта обстановка подчеркивает вашу красоту. Мне очень хочется, чтобы вы поскорее освоились в новом доме.
Фредерик сел напротив. Он был настроен сделать Клер признание, которое — он знал заранее — дастся ему с огромным трудом. Мысленно он представлял себя с бокалом спиртного в руке. Чтобы хоть частично удовлетворить эту потребность, он раскурил сигару.
— Для меня большое счастье, что мы поженились, Клер, — начал молодой человек. — И я надеюсь, наш союз будет прочным. Как вам известно, за мной числятся кое-какие проступки, я часто вел себя неподобающим образом и теперь этого стыжусь. Конечно, я был холост и ни перед кем не отчитывался, но я сожалею о большинстве своих деяний. Да, я соблазнял девиц, имел любовниц… Словами моей матери — не пропускал ни одной юбки. А потом была Катрин. Она меня любила.
Клер хотелось, чтобы он замолчал.
— Зачем вы мне это говорите? Я все знаю. Вы переменились, отец Жак мне сообщил. Я вас простила…
Он сделал умиротворяющий жест и продолжил:
— Прошу, дайте мне закончить! Я не собираюсь посвящать вас в свои прошлые грехи. Вы должны понять, что сделало меня таким жестоким, а иногда и безжалостным… Я пил сверх всякой меры, причем годами! И ненавидел отца. После его смерти я словно заново родился!
Мужчина сжал кулаки, скрипнул зубами.
— Ужасная трагедия случилась в этом доме — настолько ужасная, что я иногда думаю, а не сжечь ли Понриан ко всем чертям… Мне тогда едва исполнилось четырнадцать. Мама подружилась с Базилем Дрюжоном, вашим жильцом, вскоре после того, как тот поселился в долине. Я хорошо ее знаю, поэтому уверен, что между ними не было ничего предосудительного: он брал почитать книги из нашей библиотеки, и встречались они исключительно на дороге, той, что ближе всего к скалам. Но отец счел себя оскорбленным. К несчастью, вскоре мама забеременела. Родилась сестра… Она была совсем крошечная, хрупкая — не ребенок, а куколка! Я не мог на нее насмотреться, мечтал, как буду учить ее ходить, удить рыбу в речке. Собирался вырастить для нее пони…
В серьезном голосе Фредерика девушка уловила надрыв. Он резко встал, плеснул в бокал коньяку.
— Это мне поможет, — извинился мужчина. — Мне очень трудно вспоминать то время. В общем, я полюбил сестру всем сердцем. С ее появлением дом перестал казаться мне таким тихим и неприветливым. В те две недели, которые она жила в Понриане, я по двадцать раз на дню склонялся над ее колыбелью. И малышка уже начала хватать меня за палец… Я ее любил. Что же произошло тем вечером? Прошли годы, прежде чем я понял. Отец считал, что девочка — плод адюльтера. Мама, естественно, отрицала это, но уж если он что-то брал в голову, переубедить его было невозможно. Вот и в тот день отец напился — он не мог идти ровно и часто спотыкался. В шесть вечера он позвал меня и приказал ехать за священником в Вёй. Мол, Дениз вот-вот умрет, и ее нужно соборовать. Бертран в то время гостил у кузенов, ему было всего одиннадцать. Как я испугался за сестру! Не мог поверить, что она нас покинет… Я оседлал самую быструю лошадь в конюшне. Кюре я привез, посадив к себе за спину. Он вошел в мамину спальню и пробыл там минут десять, не больше. Я ждал у двери, поэтому до сих пор помню лицо этого человека, белое как мел. Я предложил отвезти его домой, но кюре сказал, что лучше пройдется, при том, что близилась ночь и на дворе был декабрь. Я не смел постучать, просто стоял и терзался ожиданием. Я не хотел потерять свою Дениз! Прошло два часа. Пернелль тоже беспокоилась, слонялась по коридору. Вид у нее был странный.
Фредерик ненадолго умолк. Клер заметила, что по щекам у него катятся слезы. Ее это глубоко взволновало.
— Наконец из спальни вышел отец. В руках он держал комок окровавленных пеленок. Взгляд у него был совершенно безумный, и от него несло перегаром. Криво усмехаясь, он протянул мне безжизненное детское тельце и сказал презрительно: «Иди и зарой это шлюхино отродье! Она плакала, ну я и шлепнул с размаху…» Вы не представляете, Клер, в каком состоянии была Дениз! Я прижал малышку к груди. Я был напуган, да, но главное — я возненавидел его так, что этого огня уже было не потушить. Из-за шторы выглянула Пернелль. Она склонилась над моей сестренкой, потом шепнула: «Мой хороший, поезжай скорее в больницу! Доктора помогут, потому что малышка еще дышит. Побыстрее вези ее в город, а я зарою вместо нее кролика!» В ту ночь ее сын, ныне покойный, смастерил деревянный ящичек — вместо гроба…