Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 63)
Клер нервно комкала шелковую китайскую шаль, покрывавшую ее плечи. В ее речах были и страсть, и душевный порыв. Трепещущая, задыхающаяся от волнения, она оставалась соблазнительной. Взгляд Фредерика скользнул по линии декольте, бледным щекам девушки, ее ярко-алым губам. Он не испытал и тени желания.
— Глаза б мои на вас не смотрели! — обронил мужчина. — Уйдите! Ложитесь спать и запритесь на задвижку, иначе я могу не сдержаться и убить вас.
Она в испуге смотрела на Фредерика. Сейчас он был слишком спокоен, даже невозмутим.
Стоял, сцепив руки за спиной.
— Подумайте сами! — сделала Клер еще одну попытку. — Вы нисколько не чище меня в моральном плане. Я не обязана вымаливать у вас прощение. Мое единственное прегрешение — я это признаю! — что я не рассказала вам все это до свадьбы.
Фредерик задумчиво усмехнулся, кивнул:
— Вы просите меня подумать… Странно, но память возвращается ко мне по мере того, как я вас слушаю. Ваш любовник, случайно, не племянник Дрюжона? Четырнадцатого июля, на танцах, он смотрел на меня сердито, когда мы вместе танцевали. И шеф полиции, Дюбрёй, помнится, рассказывал про вас удивительные вещи… Что его парни застали вас у ручья почти голой. Тогда я, болван, им даже позавидовал, свято веря в вашу невинность. Ей захотелось поплескаться в прохладной воде — вот что я подумал. Клер, вы тогда были с этим типом? Шлюшка, которая ночью бегала к кавалеру, — моя ненаглядная невеста! И ведь у вас уже было мое кольцо… Боже, скройтесь с глаз моих! Вы мне отвратительны!
Она отвечала шепотом, терзаемая муками совести, однако сейчас нужно было соврать:
— Вы ошибаетесь, это не Жан Дрюжон. Я встречалась с парнем из Вёйя, сыном нашего поставщика. И он умер! Если хотите, можем развестись. Я переговорю с отцом и верну деньги, которые отдала Бертий.
Фредерик присел на кожаное сиденье банкетки, указал жене на дверь.
— Разводиться я не стану. Приличия будут соблюдены. Вы будете и дальше ломать комедию перед своими родственниками. Со мной же получилось!
У Клер не хватило духу продолжить разговор. На цыпочках она поднялась на второй этаж. Красивая лампа с опалового оттенка абажуром освещала коридор, почти такой же широкий, как кухня на мельнице. Клер вошла в свою спальню, и первым, что ей бросилось в глаза, была ее амазонка.
«Слава Богу, сегодня он ко мне не прикоснется!» — заключила она.
Причину конфликта, их разобщившего, Клер находила нелепой. Ну конечно, ее аргументы шокировали его и любого другого такого, как он, иначе быть не могло. По ее мнению, упрекать себя ей было не в чем.
«Если бы он любил меня, ему было бы плевать, девственница я или нет!»
Клер в раздражении сорвала с себя платье, подъюбники и корсет, сжимавший талию. Надела тоненькую ночную рубашку с кружевами и легла. Возмущение и обида не давали ей уснуть. Было очень поздно, а встала она сегодня с рассветом.
«Я сделала, как он хотел, — сказала она себе в очередной раз, — вышла за него, почему же он так раздосадован?»
На глаза навернулись слезы. Вспоминать о Жане было больнее, чем когда-либо…
Посреди ночи дверь с грохотом распахнулась: Фредерик выбил ее ударом плеча. Клер с гулко стучащим сердцем села на кровати. Сквозь занавеси в комнату проникал блеклый лунный свет. Она едва узнала своего ночного визитера. Он был встрепан, шатался, белая рубашка расстегнута. Пьяный в стельку, он поддался безумному порыву: обладать ею, насладится ее наготой, подчинить ее своей воле.
— Зачем вы здесь? — прошептала Клер так тихо, что он ничего не услышал.
Она хотела соскочить с кровати, но Фредерик двигался быстрее. От первой пощечины у Клер зазвенело в ушах, за ней последовала вторая. Девушка упала на спину. Она не кричала, не отбивалась. Инстинкт самосохранения приказывал не сопротивляться.
— Я беру, что мне досталось, — объедки! — прорычал он ей на ухо, задирая ночную рубашку. — Я вас хочу и миндальничать не собираюсь!
Клер закусила тыльную часть запястья, а он тем временем навалился на нее всем весом, раздвинул коленкой ее ноги. Он не искал ее губ, не прикоснулся к грудям. Войдя в нее, задвигался резко, в бешеном темпе. Никогда еще Клер не испытывала такой острой боли. Ей показалось, она вот-вот умрет, однако, как ни странно, эта мысль ее не испугала. Зато они с Жаном встретятся…
— Ну, покричи, потаскушка! Ну, давай! — бормотал Фредерик, упиваясь своими ощущениями.
Он взялся за нее еще жестче, но даже стона не услышал. Каждый толчок сопровождался проклятиями в ее адрес. Внезапно он замер и, тяжело дыша, упал на постель с нею рядом. Мгновение — и он уже колотил ее кулаками, потом схватил за шею и стал душить. Клер даже не пыталась оттолкнуть руки своего мучителя. Обессиленная, униженная, истерзанная с ног и до головы, она лишилась чувств.
Фредерик оделся. Щелкнул зажигалкой. Глазам его предстала жуткая картина: на шее у Клер — лиловые пятна, живот и лицо — в кровоподтеках. Ляжки — алые от крови.
«Что я наделал? — ужаснулся мужчина. — Я ее убил! Я ничем не лучше отца… Клер!»
Плохо соображая, он покинул комнату. Много месяцев подряд Фредерик пил понемногу, за едой. Доза алкоголя, которую он употребил, отмечая крушение своей романтической влюбленности, пробудила искру садистского безумия — черта, которую он знал за собой и которой страшился. Он заперся у себя. Виски безжалостно сдавила мигрень. Несколько минут — и он впал в глубокий сон.
Клер проснулась с рассветом. Груда смятых простыней напомнила ей о посещении Фредерика.
«Какая он все-таки скотина!» — со вздохом подумала она, касаясь сначала шеи, а потом левой щеки.
Встав на ноги, она застонала. Низ живота отозвался тянущей болью. Молодая женщина помылась в туалетной комнате.
«Фредерик отомстил, но ведь он мог и убить меня…»
Она была не в состоянии ни злиться, ни испытывать чувство стыда. Собственная судьба ей была безразлична. Фредерик не даст ей второго шанса. Клер готовилась к долгим годам ненависти и презрения. От ее прежних радостей не осталось и следа. Девица с мельницы, жизнерадостная и смешливая — ее больше не было. Новая Клер бродила по комнате, не испытывая никаких эмоций. Она казалась себе чем-то вроде оболочки без души, которая тем не менее способна привести себя в порядок и облачиться в костюм наездницы. Волосы она заплела в косу, белый платок скрыл отметину на подбородке. Молодая женщина надела ботинки и зашнуровала их. На лестнице она столкнулась с выходившей из гостиной Пернелль.
— Что вы желаете на завтрак, мадам? — спросила служанка.
— Ничего, благодарю вас.
Пернелль встревожилась. Поднялась на господский этаж, навострила уши. Фредерик храпел в своей спальне. Она вошла в комнату Клер, разгребла простыни и увидела кровь.
«Бедняжка! — сказала себе пожилая прислуга. — Мсье не хватило деликатности… Ох уж эти мужчины!»
Клер вошла в конюшню. Два конюха были заняты чисткой денников. Она надела сбрую на Сириуса — белого жеребца, подаренного ей Фредериком. Дамское седло приятно пахло новой кожей.
— Скажете господину, что я уехала прогуляться, — распорядилась молодая женщина.
— Да, мадам! — отвечал Луи, племянник Пернелль. — Но только мы еще не успели дать Сириусу овса!
— Ничего, поест, когда вернемся.
Ее тон был сух и авторитарен. Слуги переглянулись: хозяин нашел супругу себе под стать. Клер попросила их помочь ей сесть в седло, форма которого была ей в новинку. Ей предстояло закинуть правую ногу на верхнюю луку, формой напоминавшую рог, а левой упереться в нижнюю. Стремя было только одно.
— Тише, Сириус! — шепнула она коню, который был довольно нервным.
Рокетта не шла ни в какое сравнение с этим великолепным скакуном, настоящим великаном. Но молодая женщина больше ничего не страшилась. По аллее, ведущей к главному въезду в усадьбу, она понеслась галопом. За воротами простирались поля, пересекаемые проселочной дорогой, а за ними — рукой подать до леса. Клер чуть ослабила уздечку, заговорила с конем ласково, наглаживая по шее. Сириус быстро проникся к ней доверием. Около часа они скакали по тропинкам и вдоль живых изгородей с белыми вкраплениями цветущего боярышника, пока не оказались на возвышении, с которого долина была видна как на ладони. Солнце освещало серые стены скал по ту сторону речки. Вербы украсились цветами-«котиками», желтыми и пушистыми, ярко-зеленые луга были усеяны золотыми одуванчиками.
Пахло весной, медом и разогретой на солнце землей.
Такой знакомый пейзаж, увиденный в новом ракурсе, вывел Клер из полузабытья. Вот старый мост, а чуть дальше, справа, — крыши фермы семьи Лавалетт… Она повернулась и посмотрела на группу строений, составлявших Пастушью мельницу. Там, под рыжей черепицей, ее родной дом! Клер прошептала, словно повторяя урок:
— Перетирочный цех, овчарня, жилой дом, сарай, сушильни…
В этот утренний час отец наверняка следит за процессом формовки бумажных листов. На специальные сетчатые листы набирается бумажная масса, жидковатая и липкая, потом работник распределяет ее по форме, и лишняя жидкость стекает… Этьенетта разжигает огонь в печке, и ее круглый живот туго обтянут грязным передником. Бертий валяется на кровати, спокойная и счастливая, потому что теперь никакое банкротство ее Гийому не грозит. Вой, перемежающийся лаем, достиг ее ушей.
«Соважон до сих пор на цепи! Вечером съезжу заберу его!»